Великая и Святая Русь - Борис Львович Васильев

— На разбойное добро глаз положил, Афанасий Иваныч, — невольно усмехнулся отшельник. — Ну гляди. — Он развел руками. — Вот все мое добро. Да лодка на берегу с удой. А иного не имею.

— Не имеешь, значит. — Палицын щелкнул пальцами. Один из служильцев исчез за порогом вежи. Раздался громкий свист. — И перед образами в том поклянешься?

Митрофан угрюмо смолчал.

— То-то. Зачем тебе лишний грех на душу.

Спустя недолгое время полог вежи откинули, втиснули внутрь на носилках под покрывалом старого знакомого. Вид у Скрябы был жалок: осунувшийся, пожелтевший с лица, со спутанной бородой и осоловевшим взглядом, он казался, да, наверное, и был смертельно хворым. Наткнувшись блуждающими очами на пустынника, Гордей открыл рот и в страхе задергался. На него насел служилец, усмиряя.

— Подельник твой, — кивнул Палицын, брезгливо подвинувшись, и поделился сомнением: — Не знаю, до Колмогор его везти — в пути подохнет. Дотянет ли до Кандалухи, чтоб там его вздернуть для острастки прочим? Обещал ему за исповедь отсечение головы, да где ж тут в глуши ката добыть... Так сам отдашь гривну, Трошка, или мне поискать?

Хозяин вежи пожал плечами.

— Ищи, Афанасий.

Скрябу вынесли вон. Палицын тоже вышел на воздух, чтоб не мешать служильцам, принявшимся разносить Митрофаново жилище не хуже прошлогоднего медведя.

Они выбросили наружу стол, скамью и рогозину, вытряхнули туеса, разворошили хвойный настил, скинули иконы. Протыкали землю саблями в поисках схрона. Затем стали проверять стенки, сдирая шкуры. Вежа тряслась как под натиском зимней бури.

— Не там ищете. Только зря мне келью поломаете.

— Она тебе больше не понадобится.

— А если отдам гривну, Афоня?

— И все остальное.

Митрофан подошел к Скрябе, впавшему в беспокойное забытье.

— Взамен ты отдашь мне его.

— Я отдам тебе твою жизнь, — возразил Палицын. — С ним будет уже двойная цена.

— Нет. Ты отдашь мне его жизнь. А своей я не дорожу.

Двинский управитель не поверил и расхохотался.

— Узорно плетешь, Трошка... Ладно, согласен. Бери эту падаль. — Он крикнул служильцам, чтобы прекратили рушить вежу. — Все верно. Окажись я на твоем месте... хм, что вряд ли... сделал бы так же. Этот клейменый колодник сдал мне тебя с потрохами. К тому же он мог бы проболтаться о тебе кому-нибудь еще, пока жив... Удави его сам, Хабар, чтобы наверняка...

Гривна лежала точно в том месте, где была похоронена десяток лет назад: под россыпью мелкого камня в трех шагах от уродливо искривленной сосны, что росла в излучине ручья. Митрофан сунул ее в руки Палицыну, даже не освободив от ветоши, в которой та была завернута.

— Какое место здесь указано? — Афанасий алчно рассмотрел золотой кругляш с обеих сторон. Прочел письмена: — Что это значит — СКЛЗЛТББН?

— Скала Золотого Бубна у Кольской губы, против Гагачьей луды. На ней стоит лопский сейд. Лопари верят, будто там хранится золотой бубен демона Каврая, на котором колдовали древние кебуны. На вершине скалы есть нечто вроде расселины.

— Твое золото из Норвеги там? — быстро спросил Палицын.

Увлеченный тусклым блеском золота, он даже не заметил, что его вопрос остался без ответа.

— Не прогадать бы тебе, Афанасий Иваныч.

— В чем? — Палицын удивленно оторвался от гривны.

Но еще более изумился, когда отшельник опустился перед ним на колени и положил земной поклон.

— Прости меня, Афанасий, Бога ради. За то, что своим безумием тогдашним твое сердце захолодил и окаменил, — прости. Воистину не знал, что творил. Ныне же увидел тебя и не страха Божия исполнился, а ужаса. Вовек мне не отмолить свою душу...

Двинский управитель завернул гривну в тряпицу и заткнул за широкий пояс.

— Прощаю, Хабар. Думаю, что смогу забыть о тебе. Как и не было тебя никогда.

Они вернулись к полуразрушенной веже. Четверо служильцев времени даром не теряли — поделили сушеную треску из запасов отшельника и наскоро поедали.

— А знаешь ли что. — Палицын задумчиво повернулся к Митрофану. — Сделай это еще раз.

— Что сделать?

— Упади наземь и проси у меня прощения. Я полюбуюсь тобой напоследок.

— Довольно одного раза, — качнул головой отшельник. — И Богу дважды один грех не исповедуют. А ты выше Бога разве, Афанасий Иваныч?

Служильцы побросали недоеденную треску наземь и пошли к нему.

— Не наглей, захухря сиволапая, — предупредили.

Они снова попытались проделать с ним ту же штуку: схватили за руки, согнули. Но на колени поставить не успели. Один грохнулся, с воплем схватившись за отбитый Митрофановой ногой коленный сустав. Второго удар в лоб вынудил жестко лечь на хребет. Двое оставшихся выдернули сабли. Митрофан в бойцовском полуприсяде, с расслабленными кулаками отступал.

Палицын зло сплюнул.

— Некрас!.. Оставьте его. Возвращаемся.

Служильцы, нехотя убрав сабли и гневно зыркая на отшельника, помогли своим подняться.

— Уж вы простите, ребятушки, — повинился Митрофан, подсобляя одному передвигать ноги. — Христа ради, не серчайте. Не со зла же я вас приложил...

Проводив их до каменистой плеши меж сопок, он вернулся. Напоил водой горячечного Скрябу. Вынес из оголенной вежи сброшенные иконы, поставил снаружи. Засучив рукава, взялся за работу.

7

С моря священная скала кольских лопарей вздымалась отвесно и неприступно. С другой стороны спускалась пологими уступами, заросшими травой, усыпанными множеством камней. По сторонам тропки, взбиравшейся наверх, землю сплошь крыли поросли вороники, унизанные черными блестящими ягодами. В мелких расселинах и на валунных россыпях стелились по камням чахлые ивы.

На верху скалы близко к обрыву как на поднебесном престоле восседало лопское божество. Сейд, неведомо кем вознесенный на гору, был огромен. Башка камня-идола, размером с добрый бочонок, склонилась ему на грудь, словно дикий божок заснул да во сне окаменел. Лица у идолища не было. На нижней части тулова темнели бурые пятна, будто в камень впиталась кровь, человечья либо оленья, которой лопари кормили сейд. В нескольких шагах от истукана ощетинилась куча оленьих рогов, потемневших от древности и зараставших мхом.

— У, страшилище, — пригрозил идолу служилец.

Потом смеха ради концом сабли почесал сейду то месте, где должен быть нос. Однако веселиться никому не захотелось.

— Гляди, Курля, сцапает тебя бес, — вяло отшутились.

На горе было дико, тоскливо, холодно и одиноко даже среди людей, которых с Афанасием Палицыным забралось наверх пятеро. Мрака добавляли колкая морось, посыпавшая с угрюмо-серого неба, и ходившее