Великая и Святая Русь - Борис Львович Васильев

Стрела пропорола бедро, застряв наконечником в мясе. Он упал на колено и, стиснув зубы, обломал древко. Еще две пронеслись мимо. Послание было ясным и откровенным: его не пускали в ельник, вынуждая бежать открыто, на виду у преследователей — и не прочь от реки, а вдоль. Или же просто сесть и дожидаться, когда его возьмут — наденут веревочный ошейник, накоротко прикрутив конец к связанным рукам.

Ни русские, ни свейские или норвежские сборщики дани не упускали возможности взять полоняников, которых можно недешево продать или пристроить для работы в собственном поместье, на своем хозяйстве. Лопарь — никчемный раб, без своих оленей и тундр он долго не живет, иное дело — корела либо финская чудь.

Сильно припадая на ногу, он бежал в единственном направлении, которое оставалось для спасения. Четверым, поднимавшимся вперерез, не хватило лишь двух десятков саженей. Он проскакал мимо, как хромой заяц, выстреливший из-за кустов. Загонщики разразились азартными криками, поняв, что подранок от них не уйдет. Теперь они не спешили.

Митрофан вел их за собой с полверсты. Его укрывали ивняки, каменные взгорки, языки сосновых перелесков. Но за ним, как хвост, тащился след — капли крови на валунах, траве и во мху. Паз-река подходила ближе. Прошумел и остался позади падун. Земля под ногами стала забирать выше: ровный песчаный берег у самой воды резко обрубали скалы. Он поднимался в гору, чувствуя, как тают силы. Останавливался, дышал, опираясь на валуны или стволы деревьев, пока снова не показывались внизу старые враги — свеи.

Наконец впереди расстелилась плоская верхушка пахты, что крутым обрывом нависала над рекой. Далекий гул падуна перекрывало кипение приливных вод, бурно входивших в устье Паз-реки из морской губы.

Другого пути не оставалось.

Он доковылял до края скалы и повернулся к преследователям. Их было шестеро: крепкие воины с рублеными лицами, с заплетенными в косы бородами, в кожаных доспехах. Только у двоих оголены мечи. Рассчитывали взять безоружную добычу почти что голыми руками — деться ей было некуда.

— Господи, прими душу...

Он взмахнул десницей, сотворив крест, и прыгнул. Свист рассекаемого телом воздуха, рев наполнявшейся соленой водой реки, вопль разозленных свеев — все сплелось в ощущение адского ужаса, за которым наступила внезапная глухота и ожидаемая темнота.

Его крутило и бросало, засасывало в черный водоворот. Точно в такую же смолистую воронку когда-то давно, еще мальчишкой, его бросил барахтаться лопский колдун в Чупаньге. И тогда, и теперь его заглатывала смерть.

Только на этот раз кто-то простер над ним крыло милосердия. Его выдернуло из темноты: он увидел над собой свет, рванул вверх. И сразу снова оглох, объятый грохотом воды, бьющей о скалы. Перед самым лицом бурлило, пенилось и шипело, но не задевало его: он очутился в щели со стоячей водой меж скалистых стен. Митрофан ухватился за камень над головой, а за камнем ощутил пустоту. Посмотрел наверх и не поверил себе: скала зияла пещерным провалом.

Он подтянулся, рывком забросил тело на холодный пол каменной норы и, обессилев, распластался ничком. Лишь успел заметить, что пещера, уходившая вглубь, обрастала мхом — водой ее не заливало.

Соленая пена, окрашенная его кровью из раны, качалась на гребне волн у скалы. Ее видели свеи, смотревшие вниз с обрыва. Они уверились, что сбежавший пленник разбился о камни, и разочарованные охотой, повернули назад.

9

На исходе недолгого поморского лета из Кандалакши бежали в море две лодьи. В голомяни, на открытом просторе, поигрывал ветер шелоник, про который говорят, что он на море разбойник. Это ветер еще летний, задувающий с русской стороны, от поморской прародины — Новгорода Великого. Но настоящий лиходей на море все ж не шелоник, а осенний ветер полуношник, прилетающий из таких северных пределов, где никто никогда не бывал, разве что белые медведи-ушкуи знают, где он родится.

Лодьи торопились, ворочая парусами, хватая гуляющий ветер. Верить северным погодам кормщики не приучены, путному поветерью тут недолго смениться противнем. Так от веку и от прадедов повелось: море пахать — рот не разевать. Потому судовому вожу Парфентию, стоявшему за кормилом и степенно покрикивавшему на своих подкормщиков, было не до суеты, поднявшейся средь кандалажских мужиков на лодье, не до огорчений Васяты Михайлова и немого испуга трех лопарей, жавшихся друг к дружке.

Лопские мужички, впрочем, уныло жались в своем закуте на лодье с самого выхода в море. Но тогда их было четверо. Теперь осталось трое, а четвертый лежал на досках врастяжку, со сведенным судорогой лицом, остывающий.

Причин внезапных корчей и быстрой, страшной смерти лопина никто не ведал, отчего было жутко и внутренне зябко. Васята, которого монах Феодорит несмотря на его молодость поставил во главе посольства, снаряженного к московскому митрополиту и великому князю, горевал от потери сильнее самих лопарей. Пока обворачивали мертвеца саваном, все хватался за голову и выдрал бы в конце концов пуки волос, если б не встал рядом дородный мужик Северьян Акимов да не причесал бы его взлохмаченные мысли и чувства.

— Ha-ко ты, Василий, не вини себя. Раз пошло такое быванье и дело такое доспело, ты-ко непогодь рожей не разводи, хмарь на себе не развешивай. Море того не любит.

— Не доглядел я, дядька Северьян... — простонал Васята. — Отец Феодорит настрого наказывал, чтоб я за ними в оба смотрел да берёг бы... Какой из меня голова на посольстве? Глуп и зелен. Вот ты бы... тебе бы...

— Я чужого не возьму, — отверг Северьян. — Что на тебя возложено, ты-от и неси. А лопин-то вовсе не от твоего недогляду окоченел. Корчами его ломало спроста, думашь?

— А с чего?.. — уставился Васята.

— Вот я и мерекаю — с чего? — твердо произнес Северьян, будто угадывал ответ, но не хотел им делиться. Да и вовсе речь на иное перевел: — Боярин-то наш, двинской управитель Палицын, не знать, для каких нужд везет себе лопского волховника с Мурмана? На что он годен-то окроме каких ни то пакостей?

Васята поглядел на лодейный нос, где в одиночестве прозябал кебун Карнэсь, одетый уже по-зимнему — в печок мехом наружу с колпаком и высокие сапоги-яры из цельной кожи с оленьих ног. Затем поискал глазами в море другую лодью, отдалившуюся изрядно, — будто мог получить оттуда внезапный ответ на давно мучившую его тайну. В той лодье плыл со своими служильцами