Великая и Святая Русь - Борис Львович Васильев

Но лопари так просто не разгуливают ночами. Они боятся не только своих мертвецов. Их держат в неодолимом страхе демоны-божки, духи-сайво, упыри-равки, живые и мертвые кебуны, праздношатающийся по тундрам и чигорам колдун-оборотень Сталло со своим волшебным псом...

Верхушка вежи четко обрисовалась на длинном узком облаке, вобравшем в себя свет низко висящего половинного месяца. Ночной холод хрустел под ногами первым, слишком ранним заморозком.

Он отодвинул полог вежи и осветил ее темное нутро. Тотчас лампада кувырнулась наземь, выбитая сильным ударом из руки. На Митрофана обрушилась тяжесть, зло сопящая и барахтающаяся. Перед носом мелькнуло лезвие ножа. Он перехватил руку, держащую клинок.

— Ну прирежь меня, Хабар! — придушенно и отчаянно взвыло. — Прирежь, и дело с концом!

Митрофан подтащил калечного к постели из шкур, бросил. Ножик отобрал. Поднял лампаду с потухшим огоньком, подсел к очагу и стал раздувать едва живые угли.

— Я думал, снова лопин причухал, — злясь, объяснял Скряба. — Не могу больше видеть эту глупую рожу! Ни слова по-нашему не понимает.

— Научись сам его понимать, — спокойно промолвил отшельник. — Он приносил тебе еду и питье. За это ты хотел убить его?

— Еще раз придет — зарежу, — сумрачно обещал безногий. — Лучше с голоду сдохну.

Митрофан сходил к ручью за водой, наполнил котел. Неспешно стал рассказывать:

— Я пришел сюда, к Варяжскому заливу, двенадцать лет назад. За это время смерть часто являлась ко мне. Раз пять или шесть меня убивали. По-настоящему, не как ты сейчас. После самого первого раза я лежал на Валитовой скале, умирая от голода, холода и побоев. Однажды, когда я, как и ты, решил, что лучше мне сдохнуть, а не мучиться, надо мной пролетела чайка. Она держала в клюве рыбину и выронила ее. Прямо на меня. Я сожрал эту рыбу сырой, со всей требухой, с кровью. Вот тогда я и поверил, что выживу здесь. И перестал звать смерть. Через день на мою скалу пришли лопари из нейденского погоста. Они дали мне еду, оленьи шкуры, научили, как сшить одежду и каньги. Потом я еще многому от них научился... Для таких, как мы с тобой, Гордей, — продолжил он после короткого молчания, — нет места на земле лучше, чем это. А смерть не спасет, не думай. Нам с тобою надо жизнью спасаться.

— Какой жизнью?! — зло процедил Скряба и поднял обрубок ноги. — Этой? Вот этой?! — Он резко очертил рукой полукруг, разумея скудость вежи.

— Этой.

Скряба бессильно обмяк.

— Ненавижу тебя, Хабар... Ты же с серебра ел, в бархат и камку одевался, золотом подпоясывался!..

— А теперь с деревяшки ем и шкурами покрываюсь, — договорил за него отшельник и опустился рядом. — Дай-ка культю. Обмыть да перевязать надо.

— Чего ты хочешь от меня? — скрипнул зубами безногий, глядя, как он разматывает нечистую холстину.

— Ничего. Я свое плотское и земное давно отхотел. Теперь у меня одно желание... Душу свою спасти... И другую душу... — тише досказал он, — которую сгубил...

Скряба согнулся в поясе, потянулся к нему, ухватил за рубаху.

— Только мою душу не трожь, Хабар! Не дамся тебе...

Калечный повалился навзничь и до хрипоты, до икоты смеялся.

Часть четвертая

Поп из Керети

Лето 1548-е

1

Разбойный посвист мурманского ветра гулял по скале. Тонколапые мелкие березы кланялись буйному повелителю, пластом ложились на камни, обвитые травой. Серая скомканная холстина неба роняла холодные капли. Далеко внизу свирепо игралось море, выпенивая белогривые валы.

— Здесь нет того, что ты ищешь.

Афанасий разглядывал груду темных крупных камней с острыми краями. Когда-то они были единым целым. Не верилось, что огромный валун в две сажени высотой мог быть таким хрупким и так легко расколоться. Хозяин горы, древний лопский сейд, превратился в россыпь обломков.

— Что я ищу? — не понимал он, оглядываясь.

— Золото. Здесь его нет.

Афанасий удержал взор на гниющей куче оленьих рогов, закрывавшей пасть горной расселины.

— Зачем тебе золото, если у тебя есть это? — Корявым коротким пальцем проводник ткнул в золотую гривну на груди Афанасия. — Кто владеет знаком, может однажды посмотреть в глаза бога, сохранив при том разум. Ты мог бы иметь больше, чем золото. Но слишком медлил. Тобой владел страх. Если б ты пришел сюда раньше...

Афанасий с досадой толкнул сапогом камень. Тот остался недвижен.

— Кто это сделал?!

Старый сморщенный лопин в расшитой красными нитями юпе, с нанизью волчьих клыков на поясе встал у обрыва скалы. Под самым ее краем прилепились два деревца, выглядывавшие снизу дрожащими верхушками.

— Он. — Палец на вытянутой руке лопина отыскал темное пятнышко внизу. Посреди морской губы прыгала на волнах лодка. — Поп из Керети.

Лодка шла гребным ходом и казалась щепкой, подхваченной стихией, однако ж державшей нос прямо, не поддававшейся грубой морской силе.

— Он враг твой. Помнишь кольского кебуна, которого ты вез через море? Его звали Карнэсь.

Старик повернулся к Афанасию. Тот всматривался в задубевшее на ветрах и дымах темное лицо лопина и впрямь вспоминал, что когда-то видел его.

— Он утопил меня в море, а тебе сказал, что кебуна пожрала буря.

Волна ярости, вспученная холодным воспоминанием, вынесла из глубин памяти имя: Васька-кандалажанин. Тот, из-за кого провалилось все дело тогда, много лет назад.

— Убей его, — повелительно произнес лопин, — а труп принеси сюда и сожги.

Афанасий, дрогнув, продолжал смотреть на кебуна, назвавшегося мертвецом. Дрожь накатывала изнутри, сотрясая его все сильнее, пока мощным пинком не вытолкнула из сна...

На мокрое, разгоряченное лицо подуло — будто повеяло прохладой летнего вечера.

— Тише, Афонюшка! — На оголенную грудь легла теплая ладонь. — Ай приснилось чего? Срачица-то вон отсырела на тебе, хошь выжимай всю.

Девка, что лежала рядом, сбросила с себя покрывало, изогнулась, потянувшись куда-то. Достала рушник и стала обтирать ему лоб, шею.

— Приснилось... — тяжело выдохнул Палицын. — Мертвец привиделся. К чему, знаешь?

— Осподи Исусе. — Девка выпустила рушник и испуганно обнеслась крестом. — Обереги Христос таки-то сны видеть. Дак и то сказать, смотря кто приходил-то, Афанасий Иваныч. Ежели из родителев упокойных кто але иная родня, так то одно. А ежели иной... Мертвецы-то разны быват. Кого ты видал, Афонюшка?

Он не