Великая и Святая Русь - Борис Львович Васильев

— Тяжка жизнь у поморов, — вздохнул Васюк. — Испытал я с вами за год всякого.

— Не всяк потянет наше бытье, — согласно покивал дядька Онисим и сбоку глянул на служильца хитрым глазом. — У нас как говорят. Портно сыро, дак брюхо сыто. От себе добавлю — и душе спасенье в трудах наших потных... Вот тебя, Василий Иваныч, все выспросить хочу, да случая не было. Ты чего ж с нами на Обь-то подался, заради какой корысти? Зверя наравне с прочими бил да все другим роздал, торговлишка, знать, тебе не впору. Об чем тогда ты с зырянами все толковал там?

— Не за промыслом я с вами ходил, верно ты усмотрел. — Васюк стянул шапку, обнажив поседелую голову, и вытер мокрое от морских брызг лицо. — Вызнать хотел, знают ли те обские зыряне путь в Китайское царство, реками или морем. Оказалось, не ведают. Не слыхали даже.

— Ты о том не тоскуй, Василий Иваныч. Земля за Камнем просторна, на восход далече идет, народцев там разных, самояди идольской, мно-ого живет. Кто ни то знат про твой Китай. А зыряне-то что. Оне в своем Обском погосте мало чего ведают. Про малгомзеев оне тебе сказывали? По-ихнему это значит — крайний народец, за малгомзеями, значит, никого дальше нету. Ан врет их молвь, есть и за малгомзеями земля и люди живы. Есть велика река Ислендь. Дай-то сроку доберемси и до нее, промыслы там обоснуем...

— Дядько Онисим! Дядько Онисим! — Под ноги им сверзился орущий отрок-зуёк, залезавший на щёглу для гляденья. — Человек в море погибат!!

— Ох ти! Где, Федорко? — Кормщик пошел вдоль борта, перебирая руками по краю и вглядываясь в дальние накаты волн между безымянной скалой и мурманскими пахтами.

— Вон он! — голосил мальчишка, тыча рукой. — Ай нет, опять пропал... Да вон же карбас! Снова показалси! В относе он, дядько, водой утягиват! Как и мы, бедовальщик!..

Поморы взволнованно следили, как в морских бороздах меж валами появляется и исчезает лодчонка, с расстояния казавшаяся игрушкой.

— Впрямь душа живая гибнет, — охал старый кормщик. — Да как же мы ему... Не подойти ведь нам...

Мужики молча размашисто крестились. Только зуёк Федька скакал меж ними зайцем, кричал, теребил за шерстяные рубахи и нерпичьи безрукавки.

— Зовет он вроде? — Васюк напрягал слух, уловив сквозь свист ветра далекий человечий голос. — Или поет?!

Поразившись услышанному, он посмотрел на Онисима и вовсе опешил, увидев, как стал спокоен и опять невозмутим корабельный вож.

— Дядька Онисим, он это? — как будто даже торжественно криком вопросил за всех Михайла.

— Он, ребятушки. Слышьте, псалом поет? Путь себе правит...

— Да кто? — чуть не накинулся на кормщика Васюк, один из всех ничего не понявший.

— Неприкаянный поп. Ну, так у нас его зовут-величают... Имени-то никто не знат. Который год с Корельского берегу на Мурманский ходит, туда да обратно. Бают, будто море к нему немилостиво... ветром противным всегда бьет, туманом кроет. А иначе глянуть — так и милость ему велика от моря-то. Через сколько взводней да осенних бурь, да сквозь льды прошел невережен...

— Зачем?! — остолбенел Васюк.

— А кто знат. Умом тронулси с горя. По жене мертвой затосковал да рассудком-то и съехал. Жену в гроб, а гроб в карбас, и сам туда ж. В море пошел беду бедовать, так доныне и ходит.

— Его же остановить надо! — загорячился Васюк. — Вынуть из моря да на руки кому отдать, женку по-христиански схоронить. Она ж тлеет!.. Пошто соловецкий игумен либо прочие духовные не озаботятся оным непотребством?

— Дак пробовали вынуть, — отчего-то усмехнулся Михайла. — Море не отдает.

Палицын, ошеломленно озираясь, отправился на корму, откуда еще можно было видеть выныривавшую из волн и снова в них прятавшуюся посудину, в которой безумный поп возил по морю мертвую жену.

* * *

Сквозь щель между дверью и ободвериной были видны резная спинка стула да голова и плечи сидящего человека — двинского наместника. Тянуло дурным запахом жженой кожи, и хорошо был слышен голос. Этот-то голос и вынудил слугу-паробка в почтительном удивлении замереть за дверью, согнуться вдвое и приникнуть глазом к щели. Ибо привычки разговаривать вслух с самим собой Афанасий Иванович не имел, а никаких гостей в доме не было, ключник с утра в отъезде, и служильцы со двора в терем нынче не званы. Бабам же и девкам проникать в служебную клеть настрого воспрещалось.

Но второго, отвечающего голоса отрок не слышал, как ни старался, пристраивая к щели ухо. С кем же боярин бает?

— ...Почему мне верить тебе?.. Да, помог. Один раз... два раза. Прежде от меня не требовалась служба в оплату... Зачем мне этот дикий поп?.. Должен быть наказан?.. Утопи его в море, чего проще... Мои люди уже пытались взять его... Не смогли... В море тонет столько народу, почему его не берет?.. Хорошо... Хорошо, я пошлю за ним... После этого ты сделаешь, как я хочу... Устюжским наместником... Нет. Вологодским. А после — думным дворянином... Жену другую, молодую... Аграфену в монастырь... или в могилу... как хочешь...

Палицын смолк. Заскрипел стул, наместник, вставши, пропал из виду. Паробок, забывшись, так и эдак прикладывал к щели глаза, чтоб увидеть его собеседника.

Дверь внезапно ударила его в лоб и по носу, швырнула на пол. Тут же вскочив и держась за нос, отрок вытаращенно, сквозь слезы прогундосил:

— Велено доложить, хозяин. Василий Иваныч Палицын с Обскова зимовья ныне вернулси, на дворе со дворскими тебя дожидает.

Хлюпнув, он попытался заглянуть мимо наместника в клеть.

— Гостям велишь ли стол крыть?

Афанасий Иванович взялся за длинные волосья паробка, крепко намотал на пальцы и оттянул назад.

— В следующий раз велю посадить тебя голым задом на муравейник... — Отпустил, приказав: — Брата ко мне звать. Стол на двоих в трапезной. Никого более тут нет. Пшел! — Напоследок ногой дал паробку тумака.

...Афанасий ждал в горнице, белым камчатным утиральником перевязывая запястье. Васюк, едва войдя, бросился обниматься.

— С рукой-то чего? — возбужденно выспрашивал он, осматриваясь. — И что за вонь у тебя, братка?

Он потрогал жженый кусок шкуры на медном блюде