Великая и Святая Русь - Борис Львович Васильев

там провожатого из корел, чтоб довезли ее до свейской крепости Овлуй на Каяне-море. А писано в ней, что Трифон со всем своим монастырем и монастырскими угодьями готов отдаться под руку свейского короля, платить ему дань и признать прочие мурманские земли владением свейской короны... Трифон тот давно замечен в изменах. Лет тридцать назад он под другим именем водил в Каянь ватагу даньщиков. Известно подлинно, что часть собранной казны он скрыл и в последнем походе людей своих множество перебил, а сам в бега подался. Теперь он монах, имеет свой монастырь и снова замышляет измену... Понял теперь, Васька, что за служба чрезвычайная тебе предстоит?

Васюк отдал грамоту и потянулся за бутылью.

4

Он всегда останавливался у островка Гагачья луда. Бросал весла, пересаживался с кормы к бочке, наполнял кружку водой и медленно тянул глоток за глотком. Блуждал взглядом по береговым скалам, по отвесной горе, высившейся ровно против луды и увенчанной на краю большим поморским крестом. Вспоминал самое начало, от которого дорожка покатилась через годы, через горе, через морское чистилище.

Несколько гагок сидели на луде рядком и под сеющим дождем напыженно посматривали на болтающийся в волнах карбас. Пара моржей, возлежавших там же, при виде человека стекли с островного камня в воду и казали оттуда довольные усатые морды. Как будто даже те самые, что нежились тут в прошлый раз, в пору несмелой еще северной весны. Ветер, неизменный спутник, тоже зацепился за луду, прилег передохнуть.

Он поднялся в рост и поклонился кресту на верхушке пахты. Теперь он мог сказать себе, что не жалеет о той беспечной самонадеянности, с какой десяток лет назад поднимался на эту идольскую скалу и раздирал в клочья колдовскую сеть, раскинутую здесь древней бесовской силой. Теперь он знал, что так и должно было быть, и должно ему было принять тот путь, которым он шел последние три года. Иначе не позволил бы ему Господь даже приблизиться к пахте, на которой в обличье лопского идола-сейда обитал злющий бес.

Кто первым из поморских мужиков, ходивших Кольской губой на промысел, от беспутного ветра в своей голове придумал ублажать беса на горе малыми жертвами, поп Василий так и не дознался тогда. Да и вообще узнал обо всем не сразу, лишь через два лета, как был поставлен служить в Благовещенской церкви, окормлять немногочисленный здешний люд — поморов и едва крещеных лопарей. За те два года слишком часто ему пришлось отправлять заупокойное пение по утонувшим в Кольской губе рыбакам. И погибали-то странно, непонятно. Почти всегда на переходе из верхнего колена губы в среднее, окрест Гагачьей луды, близ сейдовой пахты. Промысловые лодьи и карбасы опрокидывало внезапной волной или затягивало невесть откуда взявшимся водоворотом, било о луду, опруживало от сильного удара снизу. Кое-кто из выживших рассказывал о ките-убийце, который всплывал из глуби и толкал своей тушей в днище. Другие говорили о неведомом многолапом морском чудище. Поморами завладел страх. Один за другим кормщики стали перед выходом в море наведываться к лопскому сейду. Оставляли у камня сушеную рыбу, муку, жир или горшок с кашей. Выпрашивали у идола свободный путь в море. И получали просимое.

Попу Василию поведали об этом непотребстве лопари из паствы. Он собрал промысловых мужиков, всю крещеную кольскую лопь, вдохновенно отчитал тех и других за тайное идолослуженье, призвал к покаянию за умственный блуд с бесами. И с иконами, с молебным пением повел всех на карбасах к сейдовой горе. Шли крестным ходом до отлогого мыса недалеко от скалы. На самой пахте он отслужил водосвятие и возгласил молитвы, повелев демону скрыться в места пустынные и безлюдные. После кропления идола накинули на него веревочные петли и опрокинули наземь. Никто не ожидал, что каменная туша с великим грохотом расколется на куски. А пока лопари и поморы озадаченно взирали на обломки, гора под ногами затряслась и кольский поп услышал одному ему предназначенные слова, сказанные из воздуха шипящим гнусным голосом: «Ты еще поплатишься за это, Васька!»

С тех пор путь в Кольской губе стал чист. Через два года в Колу вернулся с Руси старец Феодорит с намереньем поставить на острову в устье реки монастырь и стал служить кольским попом. Василия отправили на приход в родную Кереть. Перед отъездом из Колы он исповедался старцу. Рассказал о бесе, залегавшем морской путь, и о победе над ним. Феодорит долго качал седой головой. «Не следовало тебе, сыне, самому сокрушать эту нечисть. Это дело монашье, а не для приходского попа. Опасаюсь теперь за тебя. Не победил ты его, а лишь отогнал. Он же будет искать, за что ухватить тебя. Помни: если случится что, немедля езжай ко мне или к соловецким отцам. Один ты не выстоишь против этого врага».

Он тогда не поверил старцу, внутренне отмахнулся от предостережений. Слишком легко далось ему попрание бесовской власти. И даже мелькнула срамная мысль, будто Феодорит позавидовал этой легкости победы.

Да и вся жизнь казалась иерею Василию легкой, точно праздничной, вовсе не тяжким крестоношеньем, как иным многим белым попам на Руси. Легко далось решение жить равноангельным образом с женою, сочетавшись с ней духом, но не соединяясь плотью. И поповское служенье на краю света в убогом малолюдном приходе было в радость. И приходским людям в Керети он со своей матушкой полюбился скоро.

А как страшился прежде принять на себя священническую тягость! Оказалось же впору ему нести Господне бремя легкое и иго благое. И был поп Василий из Керети по-земному счастлив. Да это же счастье незаметно отяготило его дух, сотворило душу дебелой, неумелой на приятие беды, приросшей к земному покою. И когда почернело небо над их домом и разразилась буря, дух попа Василия пришел в смятение, исполнился страха, мятежа и гнева. И совершилось непоправимое...

Весла привычно легли в заскорузлые ладони. Потянуло в спину ветром. Тридцать пятый ход вокруг Мурманского Носа близился к завершению.

* * *

— Попомни, Мартьян Трофимыч, что я тебе говорил-то! — крикнул от причала вслед отходящей лодье молодой помор. — Так и будет, увидишь. Заздря ты теперь в море идешь...

Мужик безнадежно махнул рукой и пошел прочь от пристаней. Лодья неторопливо выплывала на стреж солнечно искрящейся Курополки. Подручные кормщика сматывали в кольца причальные концы. Впереди судна парила одинокая чайка, протяжно крича. Десяток служильцев с разными чувствами на лицах прощались с колмогорским берегом.

— О чем шумел тот мужик, Мартьян? — Васюка Палицына вовсе