Великая и Святая Русь - Борис Львович Васильев

увидел морду. Ту самую, которую узрел когда-то давно на гребне волны в бушующем море, глубоко отпечатавшуюся в памяти. Бесовское рыло открыло пасть и, язвя его дьявольской усмешкой, проговорило: «Что, Васька, вот и встретились с тобою».

Снова, как тогда в море, он не услышал собственного крика. Крика ярости и гнева. А когда опомнился, Агафья с вонзенным в горло копием оседала на пол.

И когда он сидел, клонясь долу, над ее холодеющим телом, над ухом у него раздалось торжествующе-глумливое: «Какой ты теперь поп, Васька? Ты разбойник и душегуб!»...

Отслужив сороковины по жене, он запер храм и отправился на Мурман, в Колу. Там Феодорит принял под свою епитрахиль кающегося убийцу, который и сам стал как мертвый. «Грех твой, сыне, страшен, ибо жена есть одно целое с мужем. Ты не ее только смертью поразил, но и себя». Старец опустился на колени рядом. «Положи-ко руки мне на шею... Грех твой на себя принимаю. Вместе отмаливать будем. А ты — бери жену и ступай с ней в море...»

Поп Василий вздрогнул, очнувшись от воспоминаний. В борт карбаса уперлись два багра, столкнули его в воду.

— Заснул, убогий? — смеялись Феодоритовы монахи. — Греби с нашего острова. Да смотри, не возвращайся больше.

Он взялся за весла и направил карбас к другому берегу. Там виднелись домишки Кольского погоста, где у бывших его прихожан можно было разжиться реской — лопскими лепешками из сосновой муки.

Демон, давно воюющий с ним, ныне ополчился и на Феодорита, разделившего тяжесть его греха.

* * *

Городовой колмогорский служилец, сидевший впритык о борт, потолкал дремлющего рядом на дерюге Аброську.

— Живешь, паря? Не спишь?

— Не сплю, — сонно отозвался подкормщик. — Живу. Чего тебе, служба?

Вечереющее небо заливало морскую даль всеми оттенками красного с изумрудной прозеленью. Над самым краем океана лиловели прочерки длинных тонких облаков. Море дохнуло прибылой водой, заодно натянув с полуночной стороны студеный воздух. Лодья тихо колыхалась на причале у острова Сосновец, пережидая приливную волну.

— Ну вот скажи. А чего ему, попу этому, ветер-то всегда противный и непогодь, коли дело Божье?

— Знать, надо так, — не раздумывая, сказал Аброська и сел, подтянувшись к борту. — Ты в море-то бывал?..

— Бывал.

— Море — оно душу чистит. Кто в нем тонул хоть един раз, тот знат. Женка твоя пол в избе скребет дресвой?

— Зачем женка. Девки-прислужни скребут.

— А. — Аброська сообразил свою оплошку. — Ну а море ветрами да непогодью нас скребет, отмыват. Трудами великими Богу работам. — Подкормщик осенил себя крестом. — А когда шуга в предзимье идет, ты на море был?.. — Служилец покачал головой. — То-то не был. У нас от Димитрия Солуньского до Николы весеннего все суденки на приколе стоят. О конце зимы только на весновальной промысел ходят, зверя на льду бьют. А поп тот, слышь-ко, и средь льдов карбас свой ведет. Море-то оно целиком не замерзат — как вздохнет, так лед и ломится. А он, вишь, пути в разводьях находит, когда и солнце над землей лика не кажет... Страх, одно слово, — заключил Аброська и снова повалился на дерюгу.

Васюк Палицын, слушавший их разговор сквозь полудрему, напротив, расхотел спать. Опершись о борт, он смотрел на Терский берег, видневшийся темной полосой. Загрезилось ему, будто вот-вот покажется вдали мглистое облако непогоди, в котором борется с волнами и ветром рыбацкий карбас — не покладая рук спасает свою душу поп из Керети. Но греза обманывала. Вместе с кормщиком Мартьяном Палицын наверно рассчитал, где теперь мог быть керетский скиталец. Две с лишним седмицы назад он плыл в Колу, нынче должен идти обратно. Выходило, что сейчас он у Мурманского берега, за Святым Носом, никак не ближе.

Новая греза унесла Васюка далеко, к Корельскому берегу, к Керетскому погосту, где он никогда не бывал. Будто наяву он увидел, как исхудавший, с почерневшим лицом человек в поповской рясе тянет на волокуше гроб, выкопанный из земли. В одиночку, напрягая жилы, переваливает его через борт карбаса. Поодаль стоят толпой мужики и бабы с детьми, в страхе наблюдают безумие своего бывшего попа, ставшего убийцей. Кто из них разбирал — волею или неволею зарезал он бесноватую жену? Какие чувства владели им в тот миг — лютый гнев, боль, сострадание? Они видели только мертвое тело и попа-женоубийцу. И его кажущееся безумие, может быть, сочли страшной карающей справедливостью.

Не глядя на них, он на веслах отошел от берега. Обронил с райны парус и сел к кормилу. Но парус, надувшийся было поветерьем, скоро обвис и потянул совсем другой ветер, холодный, резкий, противный, принесший с собой дождь и мглу, поволокший карбас обратно к берегу. Жестокая догадка озарила лицо попа мрачным светом. Он сдернул парус, ослабил снасти и вывернул из паза щеглу. Бросил ее за борт и снова сел в носу карбаса на весла. Отныне зыбкое море будет ему твердью, непогодливое небо — кровом, а карбас... нет, не домом. Гробом, который очень скоро ляжет в свою морскую могилу — и кончатся мучения живого мертвеца.

Но море никак не хотело становиться ему могилой...

Васюка пробрало дрожью. Рассудок не мог вместить нечеловечью муку, которую кольский игумен Феодорит назначил невольному убийце в покаяние — возить с собой мертвое тело убитой жены.

Ему почудился запах тлена, сладковатый смрад разлагающейся человечьей плоти. Он взволнованно оглядывался, пытаясь понять, откуда веет мертвым духом. Запах становился сильнее, настойчивей, словно под палубой в лодье лежал невесть откуда взявшийся покойник. Васюк растряс спящего на корме корабельного вожа.

— Мартьян! Проснись! Чуешь запах? Откуда мертвечина?

Кормщик, сбросил кожух, в который был завернут, сонно потянул носом.

— Приснилось те, Василь Иваныч. Студеной дух, свежой. Повались-ко спать.

Васюк в заполохе перебудил нескольких служильцев. Никто не слышал мертвецкого запаха, который донимал его.

Он выпил две кружки холодной воды из бочонка и понемногу успокоился. Уселся на якорный барабан и стал смотреть в море.

В сотне саженей от острова проплыла на полудень огромная льдина, отколовшаяся где-то далеко в океане. На ней темнели туши то ли нерп, то ли морских зайцев. Васюк вспомнил леденящие кровь рассказы поморов, как на оторванных льдинах уносило через Горло в океан людей, ходивших вёснами бить тюленя. А зимами в Горле сущий ад — теснятся во тьме, скрежещут торосы, ледяные горы с громом напирают на берега, так что летом рыбаки