Великая и Святая Русь - Борис Львович Васильев

— Сами-ко погляньте. Нету. Чиста вода.

— Куды ж он делси, сверлило окаянное? — не верили карбаснику.

— А Христос его знает. Я молитву-то сотворил, червь и ушел без вести. В море далече, в бездну-окиян. Вредить тут боле не будет, верно говорю.

Мартьян с подкормщиками друг за дружкой бурно ссыпались из лодьи в воду. Согнутыми раскоряками стали бродить по мелководью, отыскивая червя. Вздымали со дна и из водорослей полусгнившие деревяшки, расталкивали сбитый у берега плавень, усердно осматривали.

Васюк тем временем приблизился к старику. Тот в ответ остро и внимательно смотрел на Палицына.

— Куда путь держишь, отец?

— В Кандалуху. Да только какой же я тебе отец, Василий Иваныч? Ты ж годами-то постарше будешь.

— Откуда меня знаешь? — оторопел Васюк.

Да и как можно было поверить, что этот сгорбленный, седой, с лицом и взглядом древнего патриарха — младше его самого?

— Признал. Нешто ты забыл, как в Кандалухе в темнице прозябал? А Васька-алтарник бегал к тебе, басни поморски сказывал, от тебя былицы московски да мечтанья твои слушал. Так время-то скорбно тебе и коротал.

— Васята? — неуверенно переспросил Палицын. — Ты?

Черты юного Васьки-кандалажанина помнились ему смутно, да и то, что всплывало теперь в памяти, вряд ли можно было отыскать в стоявшем перед ним старом оборванце.

— Исполнил ли ты, Василий Иваныч, свою мечту? Ходил ли морем до Китайского царства?

— Исполнил... вполовину. До Оби дошел, а до Китая... видно, мало для того мечты одного Васюка Палицына... А тебя-то... жизнь будто телегой груженой переехала. — Васюк отчего-то чувствовал робость. — Кто ж ты ныне? Подрясник вроде поповский? Или чернец? Не пойму.

— Был поп, а теперь и сам не знаю кто. Плыву к отцу духовному, он скажет. Ну прощай, Василий Иваныч. Тебе в свою сторону, мне — в свою.

Столкнув карбас с камней, поп Василий вспрыгнул на борт. Васюк опомниться не успел, как он греб уже в десятке саженей от берега. Подошел Мартьян, озадаченно вертя в руках мокрый и трухлявый брус дерева. Сунул его под нос Палицыну. Подкормщики на мелководье удивленно перекликивались.

— Вишь, дыры-то пусты. Червь изнутря глубоко дерево сверлил, а наружу жгутки хвостовые торчали.

Васюк недоуменно глядел на изъеденный горбыль.

— И чего?

— Чего-чего. — Мартьян бросил деревяшку в набежавшую пенистую волну, отряхнул руки. — Правду дедко сказал. Ни хвостов нету, ни личинок в воде. А ране их тут видимо-невидимо было.

— Дядько Мартьян Трофимыч! — на рябой роже Аброськи был написан восторг. — Чего ж выходит-то? Молитовкой выгнало червя сверлильного? — Поднимая тучи брызг, он побежал вслед за карбасом. — Эй, старче! Дедушко! Погодь!.. Как звать-то тебя?..

Лодка была уже далеко — огибала мысок, поворачивая в полуночную сторону, к оконечности Святого Носа.

На растерянных, ошеломленных, радостных или удрученных лицах поморов, служильцев да и самого Васюка выписывалось слово «чудо», однако никто не осмеливался вымолвить его первым.

— Куды ж это понесло-то его? — охнул Мартьян, опомнясь, когда карбас скрылся из виду.

— А ведь то неприкаянный поп был, Мартьян Трофимыч, — побелев, сказал подкормщик Михей Кононов.

Враз загомонили, зашумели, оглушив Васюка поздно пришедшим осознанием. Все сходилось: и гроб в карбасе, который отчего-то приняли за сундук, и поповская одежка, и путь вокруг Святого Носа, которым ходил, отдаваясь на волю Божью или ища верной гибели, один лишь неприкаянный поп. Не было только морской непогоди.

— Как же так, Мартьян? — не понимал Васюк.

— Божье дело, — шумно вздохнул Михей, перекрестясь.

— Знать, прощение ему доспело, — сказал кормщик и тоже торжественно осенился.

— Поплыли, Мартьян! — решительно приказал Палицын.

Лодья вышла в море, и стал виден вдали ходко шагающий по волнам карбас. Дальше, у самого конца Носа морская синева становилась темной, и можно было, приглядясь, различить ворочавшиеся там водяные глыбы. Васюк Палицын, презрев поморские страхи, велел кормщику править лодью вслед за попом. Мартьян наотрез отказался.

— На тверди ты, Василь Иваныч, главной, там приказывай что хошь. А в море меня слушай, дурного не скажу и не сделаю. На сувои не пойду, людей и корабь губить не стану, так-то. Ежели велишь, пойдем обратно, наволоком, на той стороне нагоним карбас-то, коль и на этот раз не потопит его.

— Леший с тобой, Мартьян, — в сердцах сказал Палицын. — Не надо волока. Идем в Колу.

Растревоженная душа легко поддалась помыслам-уговорам: второй волок без передыху был бы людям в большую тяготу, а поп Василий никуда не денется, путь его известен — в Кандалакшу. Только не сразу Васюк догадался, что причина его легкого согласия с кормщиком совсем иная.

Не хотелось ему вовсе трогать прощеного Богом попа.

* * *

Кольский погост меж двух речных устьев составился из Благовещенской церкви и Никольской часовни, церковного подворья да трех поморских изб. Позже всего в нем обнаруживались две нелепые халупы с плоскими кровлями, прилепившиеся с заднего краю погоста, не похожие ни на амбары, ни на рыбачьи станы. То было лопарское жилье, которое здешняя крещеная лопь с грехом пополам навыкала строить из дерева, учась у поморов.

Осмотрев все это и пересчитав по головам местных обитателей, тех, что не ушли на промысел, Васюк Палицын в лодке-осиновке вернулся на монастырский остров. Остров же был безлюден. Раньше в обители жительствовали два десятка чернецов — немногим меньше, чем людей в самом погосте. Но седмицу назад братия скопом снялась с места и пропала в лопских мхах. Единственного оставшегося монаха Палицын велел привести в трапезную для допроса.

Чернец-средовек с аккуратно стриженной бородой, по говору — из поморов, уверенно войдя, поклонился на образа и сел на скамью против Палицына. На стол сложил большие мозолистые руки с въевшейся смолой. Назвался Онуфрием.

— Спрашивай, государев человек.

— Да ты и сам знаешь, о чем спрашивать буду. Сказывай сразу. Какая напасть монастырь извела?

— Напасть, говоришь, — усмехнулся монах. — И вправду-от напасть. Игумена Феодорита, сбесясь, выгнали. Сами побежали, страхом гонимы. Харлампий всему зачинщик. Он братию подбил бунтовать.

— Бунт? — У Васюка глаза полезли на лоб.

— Ha-ко, не в одной Москови-то людишки бунтуют, и на Мурмане русачки мятежны заводятся. Устав у нас строгой, а земля неприветна, кормит скудно. Про нестяжателей-то знашь? —