Великая и Святая Русь - Борис Львович Васильев

В тот же миг на шею ему упала сзади веревка и затянулась. На нем повисли двое или трое, а под коленные сгибы на карачках встал еще один. Трифона опрокинули на спину. Поднялся гам. Насели ему на грудь, на ноги, пытались вязать руки.

Выпустив мешающий посох, Трифон тычком скинул одного, вывернулся, сбросил другого. Лбами ударил друг о дружку тех, что копошились у него на ногах. Потянул с шеи веревку и хлестнул ею первого попавшего под руку. Быстро поднялся и раскидал двух вновь полезших на него с кулаками бунтарей. Летели скуфьи, трещали подрясники, охали драчливые иноки.

Откуда-то взялся нож. Им нелепо махал перед Трифоном кольский чернец, стоя на полусогнутых ногах и раскорячив локти. Это был рыжебородый Харлампий.

— Не боец, — произнес Трифон, подняв с земли посох.

Но прежде чем он успел выбить им нож, Харлампия оттолкнул Скряба, перехватил руку и отобрал клинок.

— Не доводи до греха, Трифон, — мрачно сказал он.

Игуменский посох все-таки лег с оттяжкой на плечо Харлампию, тут же заоравшему от боли.

...Ночью в келью настоятеля вновь затарабанили.

— Аччи! Аччи Трифона!

Ночное моление было прервано. Монах-лопарь, закатывая от ужаса глаза, звал игумена к собрату, которого нашли во дворе избитым до бесчувствия. Трифон и поп Василий, поселившийся в его келье, понеслись во тьме к жилью лопских иноков.

Несчастный лежал на соломенной постели и тихо стонал в забытьи. На лице темнели кровоподтеки.

— Ударили голову, — объяснил другой, ощупывая ребра лежащего. — Хорошо, дыра в кости нет, кожа пробили. Потом кулаками били, ногами.

— Ты видел кто, Григорий? — едва сдерживая себя, выдавил сквозь зубы Трифон.

— Нет. Они были как тени. Но ты, аччи Трифона, сам знаешь, кто это.

— Аччи, люди-звери, которые против тебя, хотят крови, — взволнованно заговорил тот, что бегал звать настоятеля. — Мы завтра уходим. Возьмем олешков и кересь для поклажи. Пойдем в Кандалуху, к Федориту. Заберем Фоку, — он кивнул на избитого, — и Эвана.

— Что ж, так тому и быть, — глухо ответил Трифон. — Благословляю путь ваш...

Потом они вдвоем сидели за узким столом друг против друга, почти касаясь головами, и вели в продолжающейся ночи тихий разговор.

— Разбой у тебя в обители завелся, Трифон. Люди без хлеба, бывает, зверьми становятся... но тут, вижу, иное.

— Что иное? Чрево им разум помутило! Моей крови они хотят, мне показывают, на что готовы!

— Да ты и сам им в ярости не уступишь, — вздохнул поп Василий. — Поглядел я на тебя. И послушай, что скажу. Сподобил тебя Бог воздвигнуть обитель, братию в ней собрать. Но монахи твои особые. Наверно, нигде таких на Руси нет. Потому они неукротимы, как дикие звери, что во всем тебе подобны, твоей ярости и гневливости. Кротости в тебе нет, которой и звери покоряются. Вот Господь и подобрал тебе иноков — точь-в-точь отражения твои.

— Почему так думаешь, отче? — искренне изумился Трифон. — Я в этой пустыне более тридцати лет свое разбойное атаманство изживаю. Укротились во мне те старые страсти, отбушевали, умерли... Или не умерли?.. — осекся он.

— Не умерли, — прямо, без всякого сочувствия глядел на него поп Василий. — И пока не умертвишь их в себе, не усмиришь и иноков этих. Атаманство твое в тебе живет. Не искупил ты сполна свои грехи.

— Как же быть посоветуешь? — поникнул Трифон.

— Для начала покорись своим чернецам-роптунам. Оставь их самим себе и иди странником на Русь. А здесь Бог без тебя управит.

Игумен потер ладонями уставшие от бессонницы глаза.

— Утром скажу тебе, отче, свой ответ.

...Посудина была хороша: пятнадцать аршин длины, круглобокая, устойчивая на волне, с тремя парами длинных весел, с высокой щеглой и двумя парусами. Почти что малая промысловая лодья.

— Откуда ж такая ладная карбасина? — Поп Василий залюбовался.

— Рыбаки оставили в дар. Потрепало их у Малой Мотки, до берега бы не дотянули, кабы мои лопяне их не вытянули. Сами потом посуху ушли, а карбас мы подлатали.

— А я-то отвык посуху ходить. К тебе, Трифон, добирался с мученьем.

— Ну а мне, отче, хочется хоть раз твой морской путь на себе испытать.

— Испытаем... ветра да бури. — Поп Василий смотрел в низкое небо, провисшее темными и лохматыми осенними тучами.

Лишь полдюжины иноков высыпали на берег провожать их, но и те неприкаянно стояли в стороне. Стуча деревяшкой по мощеной дорожке, пришел Скряба. За ним следом двое несли связанного по рукам и ногам Харлампия, с кляпом во рту. По кивку Гаврилы мычащего пленника затащили сходнями в карбас и опустили на дно.

— Забирай, Трифон. Дело он свое сделал, тебя выжил, а мне мешаться будет. Хитер и на мудреные прения силен. Помышляю, в настоятели сам метит. Не по Сеньке шапка-то, беглому холопу мной не верховодить... Чего смотришь сомнительно, отче? Холоп он самый истинный. Проболтался намедни, да по повадкам видно. Рясу обманом надел... Ну прощай. Иону-попа с собой, что ли, увозишь? — Гаврила недовольно кивнул на иерея, грузившего в карбас мешки с сушеной рыбой.

— Нечего ему тут с вами делать, — невозмутимо промолвил игумен, — пока не образумитесь. Поживет в Кандалакше у Феодорита. Через Иону буду пересылать вам потребное, чтоб вы тут с голоду от большого ума-то не повымерли да телеса свои льготили вместо молитводеланья.

Скряба довольно похмыкал.

— Грамоту у царя и митрополита все ж испроси, отче. А монастырь мы к губе передвинем, решенное дело.

Трифон ему ничего не ответил.

9

Седые волны, длинные и низкие, курчавили море как овечье руно. Ветер-полуношник нагонял долгие дожди, присыпал иногда снежной крупой. Об эту пору в мурманских становищах уже нет рыбаков. Последние лодейки, груженые рыбой, давно ушли с Мурмана, забрав мужиков-покручеников, во множестве приходящих сюда по весне. Страшным и диким становится море в осеннее время. Если припозднится какая лодья на дальнем промысле, то поморские женки, в Кеми ли, в Онеге либо на Двине, все глаза проглядят, все слезы горячими молитвами иссушат, всю душу себе истерзают, ожидая своих кормильцев.

Карбас с четырьмя морскими странниками приткнулся у каменного берега Кильдин-острова. Большой кус земли, по лопским преданиям, пригнали сюда когда-то злобные кебуны, чтобы по своей