Великая и Святая Русь - Борис Львович Васильев

Прощай. Поплыву теперь на Соловецкий остров. Давно хотел опять там побывать. Зимой, даст Бог, вернусь в Москву, авось дойду до митрополита, о наших с тобой разговорах ему поведаю.

Палицын взошел на борт, и Трифон благословил крестом карбас, спущенный пять дней назад с лодьи в Печенгской губе. Заплескали о воду весла. Васюк стоял в корме лодки и с нахлынувшей печалью смотрел на уплывающий берег. Будто скала там высилась могучая фигура шестидесятилетнего игумена, чью воинскую стать и физическую крепость не могли истребить и истощить ни суровое постничество, ни годы.

Силы у Трифона в самом деле было хоть отбавляй. Васюк убедился в том, когда примеривался к пятиаршинному кряжистому бревну из тех, что были сготовлены на новое строение. Монахи уверяли, будто Трифон один таскал на себе эти бревна за три версты.

Значит, выстоит.

8

Смятенное людское движение на том берегу поп Василий приметил еще садясь в лодку, оставленную монахами для перевоза путников и богомольников. Лопарь-проводник, высадив его из санок-кережки, попросил кланяться Трифону и с криком помчал оленей по накатанной в траве колее.

Привыкший управлять карбасом в бурном море, поп Василий играючи перемахнул в осиновке через Печенгу. К бревенчатой пристани подходить не стал, толкнул лодку в берег поодаль. Пока он плыл, мятущееся собрание переместилось от монастырских строений к причальным мосткам. Впереди широко шагал сам Трифон. С непроницаемым лицом нес в вытянутых руках над головой кого-то из своих иноков, истошно орущего. За ним по пятам шли малым скопом чернецы. Всяк что-то кричал, и в этом страстном, бурном многоголосье ничего нельзя было разобрать.

Трифон безжалостно швырнул свою ношу в воду и повернулся к остальным.

— Ну, кто еще желает? — вопросил сурово.

— Не прав ты, отче. Всех-то не перекидаешь в реку. Нас много, а ты один.

Игумен быстро подошел к говорившему и, схватив того за руку и за ноги, вскинул себе на плечи. Сильным броском отправил его вслед первому, уже всплывшему и барахтавшемуся.

— Перекидаю и всех. Да не только перекидаю, а буду держать в холодной водице до вразумления смутьянов.

Он сделал шаг к толпе монахов, и те отпрянули, толкая друг дружку.

— Добром поговорим, отче Трифоне? Выслушай, чего хотим-то!

— Знаю я, чего хотите. Льгот себе и поблажек в монашьем житии. Никого не держу силой, ступайте в иные места, ищите там что кому по душе.

— От лукавого твои слова, отче. Соловецкому-то монастырю отписана из Москвы жалованная грамота на вотчины, промыслы и беспошлинную торговлишку. А уж соловецкого игумена Филиппа из бояр Колычевых никто в легком житии не обличит. Постник он строгий, к себе беспощадный, отшельником в лесу жил! Ты-то чем его лучше?

— Паче гордыни твое нестяжанье, Трифон!

— Феодорит-от наш тоже себя выше соловецкого Филиппа поставил. Не захотел грамотку от государева двора выспросить. А сам у митрополита Макария в духовных-то отцах два года был, тот бы ему в просьбе не отказал. И сам ты, отче, с Макарием добро знался, еще в новгородское его архиерейство, благоволил он тебе. Монастырь-то с его благословенья и подмогой поставил. Так испроси у него нового благодеянья.

— Нужно промыслами и работными людишками обзаводиться. Видишь же — братия в монастыре умножилась. Лопари твои и мхом могут кормиться, а мы люди русские, нам хлеб и овощь нужны, и скот молочный. Филипп на Соловках о всем том промышляет для своих иноков, чтоб в молитвах жили, а не в голодной скорби. А мы, знать, недостойны твоего попечения?

Трифон выслушивал попреки в гневном молчании. Оба искупавшихся монаха выбрались на берег и, отжав подрясники, потрусили к кельям, сушиться и греться.

— Это все?

— Мало, отче?

— Мало... Мало же вы стоите. По хлебной цене ваши души купить можно.

Трифон умолк, глядя с высоты своего роста поверх голов монахов. Один за другим чернецы оборачивались. В нескольких шагах позади стоял поп Василий, внимательно слушал разговор. Кольских иноков, узнавших морского покаяльника, смутило его внезапное появление на Печенге.

— Старец Феодорит прислал тебе поклон, Трифоне. — Поп Василий низко согнул и без того выгнутую горбом спину. — Вам же, братие, старец не велел кланяться. — Он развел руками.

По одному, по двое мятежные монахи стали отделяться от собрания и тихо уходили. Наконец на берегу остались только двое.

— Давно осаду-то держишь, Трифоне?

— Вторую седмицу, отче Василие. И на том, думаю, не остановятся.

Они обнялись как старые знакомые.

...На новый приступ Трифоновой крепости монахи пошли назавтра. Шумно столпились, вызвали его из кельи. Как только он вышел на крыльцо, предъявили свое требование:

— Сложи с себя игуменство, Трифон! Не противься решению братии, отдай свой посох.

— Кто это так решил? — нахмурился настоятель.

Он оглядел толпу. Большей частью то были пришлецы с Колы, два десятка душ. К ним присоединились и печенгские — русские мужики с Поморья, принявшие постриг у Трифона. Мятеж соблазнил и этих. Было их немного, несколько человек. Но среди всей буйной вечевой вольницы он не увидел ни одного лопаря-инока.

— Ты, Гаврило, так решил? Или ты, отец Иона? — громко спросил он единственного монастырского священника, стоявшего далеко в стороне.

— Иону в игумены хотим! — тут же раздались крики. — Ему посох передай, Трифон. Он поп, ему и власть.

— Отец Иона, что молчишь?

— Как ты скажешь, отче, — удрученно подал голос священник.

Игумен спустился с крыльца и встал посреди бунташной братии.

— Ну а я скажу так. За игуменство не держусь — но в моем монастыре моя воля.

Расталкивая прочих, хромая на деревянной ноге, к нему пробился монах Гаврила. Печенгский старожил, он надел подрясник лишь два года назад, как закончилось его двадцатилетнее церковное отлучение. А до того носил мирское имя Гордей Скряба.

— А ведь вместе мы с тобой монастырь ставили, Трифон. Может, и моя воля значит что-нибудь?

— Вместе? — с невеселой усмешкой переспросил игумен.

— Довольно я тебя терпел, атаман, — наливаясь краской, процедил Гаврила. — Кончилось мое смиренье. Теперь новый монастырь построю, в устье Печенги, и всех туда уведу. Только отдай нам Иону-попа! Добром не отдашь — заставим.

Монахи одобрительно загудели.

— Верно, в устье способней будет. Для морских судов пристанище удобно, и к торгу на Кегорском мысе гораздо близко. На Кегоре и лопари с корелой торгуют, и поморские купцы наведываются, да норвежане рыбу скупают.

— Это как