Великая и Святая Русь - Борис Львович Васильев

кружку квасу и присосался. Осушив, пихнул в сторону холопа, прислуживавшего за трапезой, сам принялся разделывать ножом запеченый телячий окорок. Московский большой дворянин Аверкий Палицын отодвинул горшок недоеденной тресковой ухи, наваристой, но пахнущей резко, непривычно.

— Ну? Что говорят?

— За горододельцем послано. Лодья морская ввечеру будет. — Холоп быстро и нахально засунул в рот кус мяса. — Перегрузят походное снаряженье, с утрева можно плыть. У самого моря в монастыре засел царев посол Иван Григорьич Старый, что в Норвегу отправлен. Дожидается, пока ему посольскую деньгу со дворов соберут... — Спирька дожевал и кивнул на отверстую дверь. — К тебе, Аверкий Иваныч, колмогорский купчина просится. Поминков три бочки сгрузил с телеги. С палтасиной, говорит, с сельдью да с семужиной. В дорожку воеводе, мол, пускай отведает бачуринского посола.

Он навалил в блюдо горкой ломтей окорока, изукрасил сверху рыжей подливой и поставил перед хозяином. Доверху наполнил высокую кружку светлым вином.

— Спутал с кем, — отмахнулся Палицын. — Рано мне в воеводы. Отошли его прочь.

— Не, не спутал, — с довольной рожей молвил Спирька. — К воеводе Палицыну, говорит, для тайного разговору про государеву корысть. Купцом Бачуриным прозвался.

— Бачурин... Бачурин... — Аверкий нахмурился и перестал есть. — Ладно, позови. Сам во двор пойди. Чтоб не подслушивал под дверью, слышь?! — крикнул он вслед убегшему холопу...

Гость вошел, степенно держа себя перед служильцем царского двора. Снял богатую шапку, надломил поясницу в поклоне.

— Здрав буди, воевода. Двинской торговой человек Бачурин, — назвал он себя и, оглядясь, без приглашенья пристроил широкие телеса на лавку. — Со словом до тебя.

Сам без зазрения пустил очи разглядывать московского посланца, будто сваха — девку на выданье. И видно стало, как засомневался — не слишком ли молод для важных государевых дел? Аверкий в свой черед усмехнулся: купчина обрядился будто под венец — малиновые сапоги, поверх смарагдового зипуна — атласный в узорах опашень с бобровой оторочкой, шапка из парчи. Дворянину впору такие одежды.

— Воинским головой зови, не ошибешься, — поправил его.

— Наслышаны мы, — с достоинством кивнул Бачурин, — будто царь и великий князь отправил тебя со стрельцами и пушками до Мурмана, крепостной град ставить на монастырской реке Печенге. — Не дождавшись ответа, продолжал: — Государево око далеко зрит. Отседова, от Колмогор-то, Мурман далеконько, в Москве-то и вовсе не слыхан, не видан... А у нас-то Палицыны — ведомый род, — вдруг переменил он разговор, видя, что Аверкий заскучал. — Ешшо я малой был, а в Колмогорах наместничал Афанасий Иваныч Палицын. С отцом моим, Куприяном Бачуриным, уважителен был. Не родня ли?

— Дед по прямой.

— Убивца-то так и не сыскали тогдась. — Купец истово обнес лоб и грудь крестом. — С самой Москвы, с Разбойной избы подьячие приезжали обыскивать, а не нашли. Прям тута он и жил, в наместничьем дому, тута и принял смертно мученье.

Аверкий, отхлебнув вина, заперхал. Пока кашлял, Бачурин вновь съехал на другое.

— Крепко ли здоров государь наш Иван Васильевич? Не хворает ли?

— Не хворает.

— Вот и слава те, Господи. Ну и мы царскою милостью живы-здоровы. И не сеем столько, сколько в жнитве берем. Вона какова милость-то царска к нам, грешным.

— Сколько ж в серебряных рублях той милости вышло, которую из варзужских мужиков тогда палками вышибли? — со злым прищуром спросил вдруг Аверкий.

Бачурин смотрел невинно, будто невдомек стало, о чем спрос.

— Что глядишь как непорочная девица? Напомнить, как ты донос царю подослал, будто тяглецы из Варзуги в казну долг не платят?

— С братовьями старейшими челобитье то государю подавали. — Купец заосанился. — По чести писали. Откуп десятины с Варзуги наш был, а мужички задолжали четыреста рублев. Земщина лишала прибытка государеву опричну казну...

— Только мужики те про этот долг ни сном ни духом не ведали. Под битьем не вспоминали.

— Подл народишко-то, — слащаво заулыбался Бачурин. — За полушку и освежеванье вытерпит, а волею не отдаст. А рази недоволен остался государь нашим усердием? Две тыщи рублев в казну пошло.

— Доволен, — отрезал, будто плюнул, Палицын.

— И слава Богу. Опричнину-то не хочет ли отменить? — будто мимоходом, однако настороженно осведомился купец. Получив в ответ качанье палицынской головы, вновь повеселел. — Опричнина есть царска мудрость и велика государева польза... А я к тебе, Аверкий Иванович, и пришел с государевым делом...

Четверть часа спустя Палицын был в подробностях введен в оное дело. Поелику царь Иван Васильевич осерчал на аглицких немцев и торговые грамоты с ними порвал, а все товары их забрал в казну, нынче в Колмогорах не стало торговли с иноземцами. От чего всем купецким людям на Двине великий убыток и беда. Можно было б помочь делу, торгуя с другими немцами, голанскими да брабанскими, в волостке Кола на Мурмане. Но там почти хозяевами сидят пришлые пермские и вычегодские купцы Строгановы, Яков да Григорий. Подбили под себя всех каргопольских и онежских купчишек, иным прочим в кольскую торговлишку не проникнуть — будто заплот поставлен. Строгановский прикащик Баженин платит мзду кандалажским подьячим, сборщикам пошлин, а царской казне лишь малая доля прибылей перепадает. Помимо того, на строгановских дворах у Кольской губы и на солеварнях прикащик Баженин собирает изменных людишек, бежавших с Новгородчины в лопские земли от прошлогоднего царского гнева и царских казней.

— Сколько ж бежало их? — спросил Аверкий, нехотя вспоминая опричный поход прошлой зимы, резню в Торжке, Твери, Новгороде и прощальный взор убитого новгородской рогатиной отца. Простолюдин, который орудовал той рогатиной, тут же был изрублен в куски.

— Тыщи, — заверил Бачурин. — И дале Мурмана побегли бы на полуночь, кабы море не остановило. Строгановы-то и примыслили тех изменных людишек на лодьи сажать и свои пермски да вычегодски вотчины ими заселять. Там и царска рука до них не дотянется.

Но и на том строгановские вины не закончились. Бьют царю челом двинские купцы Бачурины, что прикащик Баженин с хозяйского ведома и умысла клевещет на них. Будто-де Бачурины в сговоре с аглицкими немцами пять годов назад науськали своих людей на голанского купца Филипку Винтерконига и вырезали всю его лодейную дружину вместе с ним, а товар пограбили. А ничего того и в помине не было.

Из рукава зипуна Бачурин извлек свиток, положил на край стола.

— Тут все отписано как есть.

Аверкий брать