Великая и Святая Русь - Борис Львович Васильев

— Ай сронил чего, Аверкий Иваныч? — Рядом возник Спирька, зевающий во всю свою широкую пасть. — Вот не обыкну никак: утро тут али день? Али ночь еще?.. Гляди-ко. Соль, что ль, везут в Колмогоры?

В полуста саженях шли на веслах один за другим два плоскодонных дощаника, на каждом насыпано по белой соляной горе.

— Из Нёноксы. Ай монастырские, — сообщил Спирька, нахватавшийся знаний от колмогорских пристанских мужиков.

С кормы лодьи донеслась перебранка судового вожа с подкормщиком. Мощный стрелецкий храп, казалось, добавлял трепетания парусу. Палицын, уже решивший было выбросить дикую грезу с девкой из головы и сердца, вдруг увидел в руке размочаленную на концах веревку с тремя узлами.

Замахнулся, чтобы бросить подальше в реку. Но отчего-то остановился, сжал узелки в кулаке.

* * *

Николо-Корельский монастырь пристроился на самом левом устье Двины. Совсем недалеко дышало море, а на больших лодьях и иноземных кораблях только с моря и можно было подплыть к обители, хозяйствовавшей на этом берегу Студеного моря. Для аглицких немцев, объявившихся тут почти два десятка лет назад, монастырь стал первой пристанью на Руси. Потом уже они обустроили свои торговые причалы напротив через реку, на Яграх — острове, приглянувшемся им зарослями цветущего шиповника и оттого прозванном Розовым. Отстроили гостиный дом, амбары и всякое лето разгружали здесь до десятка своих кораблей, забирая в обратный путь то, чем богата Русь и что сторговали в Колмогорах у русских купцов. Еще год назад в речном рукаве между монастырем и аглицкой Никольской гаванью сновали карбасы, дощаники, морем вокруг двинских островов частили насады, важными гостями шествовали заморские трехмачтовые суда величиной с хоромы.

Теперь о той бурной жизни напоминал лишь одинокий корабль, давно стоявший на ягорском причале, никуда не торопившийся. Только монахи знали, сколько немцев оставалось в гостином доме на Яграх. Те иногда приплывали в монастырь, покупали скот, рыбу, хлеб, со скуки слушали русское богослуженье и пытались любезничать с бабами-богомолками. Женки шарахались от немцев, как от черта.

С одним из них Аверкий столкнулся у монастырских ворот.

— Шульц?! — От изумления глаза полезли на лоб. — Ты?!

Босой лицом немец, сперва остолбенев, вежливо приподнял свою широкую, как блин, заморскую шапку, затем натянул ее глубже на лоб.

— Я не ест Шульц, господин меня с кем-то путайт.

— Ни с кем я тебя не путаю! — возмутился Аверкий. — Как ты здесь очутился? Бороду соскоблил... Поговаривали, ты сбежал после того, как...

— Я снова говорийт, господин ошибайся. — Палицына полоснул холодный и острый взгляд иноземца из-под шляпы. — Я ест Уильям Гилмор, представляй англиски торговый Москоу компани. Чест имей.

Откланявшись, немец зашагал по мощеной брусом дороге к берегу. Аверкий смотрел ему вслед, невольно сжимая кулаки. Вдруг обернувшись, он увидел на высоком крыльце монастырского гостевого дома государева посла Ивана Старого с кружкой в руке, тоже глядевшего в его сторону. Старый не только по прозванию, но и годами, Иван Григорьевич пренебрежительно выплеснул содержимое кружки под крыльцо и скрылся в сенях. Палицын, злясь на себя и на проклятого немца, а может, и на бодливого старика, ринулся к гостевому дому...

Клетскую дверь, за которой жил царский посол, он открыл ногой. Обе руки были заняты, а холопа и монаха-служку он отослал прочь. Сгрузил пару откупоренных аглицких винных бутылей и две высокие чарки на стол, за которым мрачно и постно трапезовал Иван Григорьевич. Старый служилец, ходивший в невеликом чине стряпчего, сердито посмотрел на его приношенье, затем на самого Палицына.

— Я целовал крест на том, чтоб не пить и не есть с земскими, не иметь с вами общения...

Гневный рев прервал миролюбивое вступление. Бутыль и обе чарки полетели на пол. Вторую бутыль воинский голова успел спасти.

— Прочь! — Палец Ивана Григорьевича указывал на дверь. — Поучись вежеству, щенок!

Аверкий, отступая от разлившейся красной лужи, в злом возбуждении процедил:

— Ты местом и званием меня не выше, Иван Григорьич. Из уважения к твоей седине не плюну в тебя и не ударю... Ты не дослушал. Я хочу пить с тобой...

— А я зарок давал, чтоб мне не пить и не сидеть с опричными, — снова рыком оборвал его Старый.

— Я хочу пить с тобой не за опричнину! — тоже перешел на яростный крик Палицын. — Хочу пить с тобой за земщину, чертова корова тебя забодай, старый дятел!

Пока стряпчий осмысливал его слова, он поставил бутыль на стол и подобрал с пола чарки. Сдул с них пыль, наполнил вином и уселся напротив посла. Иван Григорьевич тоже опустился на лавку и в брезгливой досаде уставился на него.

— Ты думаешь, в опричнине все такие, как пес Малюта, царев любимец. Такие же палачи и выродки, — говорил Аверкий, взяв свою чарку и стукнув ею о другую. — Нет. Разные есть. — Он отпил половину и прислушался к ощущениям от аглицкого вина. — Есть и те, которые понимают, что царь-то наш — безбожный злодей.

Глаза в глаза они бороли друг дружку — кто кого переглядит.

— Ну... — хмыкнул Старый и взял чарку. Отпил.

— Да всякая-то власть от Бога, как сказано, — продолжал Палицын, — и повиноваться ей должно не за страх, а за совесть... А не все понимают, для чего Бог садит на царское место злодея.

— Ты-то, видно, знаешь, — настороженно усмехнулся Иван Григорьевич. — Молодой, да ранний.

— Мне двадцать один. А башковитый я с пеленок. Догадал. — Аверкий допил до дна и налил снова. — У нас ведь как. Царю более повинуются, чем Богу. Так вот вам душегуб в государях — ему станете повиноваться? Стали! А должно не так. И для того злодей над всеми поставлен, чтоб Богу более голову склоняли, нежели царю... Когда на Москве прошлым летом казнили дьяков и приказных, новгородских да московских, толпы покорно глядели на изуверство. Хоть никто их не держал, силой не гнал смотреть. А надо было б, чтоб в церквах яблоку негде было упасть. Так нет, церкви пустые стояли. Опричные по храмам рыскали, высматривали, кто за казнимых молится — со смехом тех плетьми приголубливали. Никоторый поп голоса не возвысил против людоедских казней... Один только поперек царской воли встал — Филипп-митрополит, да и того два года как