Великая и Святая Русь - Борис Львович Васильев

Свою вражду с Филиппом-митрополитом, восставшим против опричнины и гневной царской воли, государь перенес и на обитель, где двадцать лет до того настоятельствовал Филипп. Три года царь мучил соловецкую братию. Пытошными допросами тщетно вытягивали из монахов поклепные свидетельства на Филиппа, когда готовили митрополиту судилище. Вывезли в Москву игумена и монастырских старцев, но и там ничего не добились от них. Соловецкие вотчины вместе с поморскими селами на Терском и Корельском берегу моря показательно подвергли опричному разору. В обезглавленную обитель присылали подьячих переписывать соловецкое добро: особо пристрастно считали царские подарки и вклады — сколько и чего пошло на монастырское украшение и строительство. Будто не иноки жили на Соловце, а тати...

Появление на острову царского опричника со стрельцами монахи восприняли как продолжение мучений. Новый игумен Варлаам, назначенный самим царем, в разговоре с воинским головой не поднимал глаз от четок и торопился с ответами на незаданные вопросы: за царя братия молится исправно и неусыпно, и о сыновьях царских, и о царице, и о даровании победы в войне с ливонскими немцами и ляхами. Изменные же беседы среди братии и прочих соловецких насельников не ведутся, и крамольных настроений противу государя в монастыре нет. За упокой души почившего раба Божия Филиппа такоже молятся, но без рассуждений о делах царских и опричных.

Аверкия так и тянуло спросить, знают ли, какою смертью умер Филипп и с чьего согласия, если не прямого указа. Однако прикусил язык. Конечно, ему хотелось, чтоб и игумен сейчас очутился в таком же постыдном положении, как он сам: воинскому голове давали понять, что считают его тайным царевым соглядатаем, наушником и доносителем. Игумена можно было б поставить на место одним лишь намеком об убийстве Филиппа руками царского любимца Малюты — и смотреть, как монах станет изворачиваться, притворно не верить и униженно, кривя душой, защищать палача Малюту. Так Аверкий и поступил бы — если б не наставления разрядного дьяка. Воинский голова Палицын впрямь явился на Соловецкий остров тайным соглядатаем, искателем измен. Опричным псом, одинаково грызущим правого и виноватого — а уж Бог разберет, кто каков.

Одного разрядный дьяк предвидеть не мог: что воинскому голове и опричнику вдруг придет на душу блажь устыдиться и предать забвению все его внушения.

Аверкий молча выслушал короткий отчет игумена и попросил лишь об одном: чтобы ему прислали какого-нибудь монаха, который хорошо знал Филиппа и мог рассказать, что за человек тот был.

Наутро в гостиный покой, где поселился Палицын, вошел не старый еще инок со светлыми волосами до плеч из-под скуфьи, с короткой рыбацкой бородой, с жестким нерусским выговором и необычным для монаха именем Игорь. На расспрос ответил, что родом он свеянин и в своем отечестве звался Ингвар, а в соловецком монастыре живет четырнадцать лет.

Палицын догадался — так монахи показали свое отношение к царскому опричнику. На доверительную просьбу ответили сомнением, неверием в его доверие. Определили ему в рассказчики человека нерусского рода, будто говорили: нашим словам все равно не поверишь, так слушай иноземца. Стало обидно.

Свеянин повел его по монастырю. Показывал каменное великолепье двух соборов, возведенных Филиппом, один из которых назвал кораблем с тремя мачтами-куполами, а другой, пятиглавый, градом небесным Иерусалимом. Эти храмы были первое, что видели с моря все приплывавшие в монастырь. Но Аверкий будто только теперь узрел их во всей мощи и суровой красе. В Москве и иных городах кирпичные церкви — не весть какое диво. Их там много. Но тут, на острове посреди холодного моря, от берегов которого еще пятьсот верст надо отшагать в полуденную сторону, чтоб увидеть каменное строение... Откуда они здесь? Будто целиком перенеслись из иного места и придавили своим могучим весом остров, став его украшением и средоточием. Свеянин рассказывал, как тяжело было Филиппу уговорить и подвигнуть монахов на строительство сначала первого, затем второго собора... Воля одного пересилила многих.

Потом они углубились по тропе в лес до озера, из которого по рукотворному каналу шла в монастырь вода. Такими же каналами Филипп соединил множество лесных озер, проложив удобный путь по воде через остров.

Инок поведал, как прижился сам в монастыре. Однажды он, свейский шкипер, и еще пятеро поплыли наудачу пограбить русские берега. Вышли рекою в море, приплыли к деревне, откуда все мужики ушли на промысел. Сходу принялись разбойничать. Ингвару ни с того ни с сего стало жалко воющих баб, он кинулся в драку с собственными подельниками. Получил железом по голове. Пятеро свеев убежали в море, а он попал на суд к соловецкому игумену Филиппу. Но игумен за жалость к поморским женкам не стал его судить и взял к себе, потому как возвращаться в свою сторону Ингвару было нельзя.

— Я Филиппу доверился, прижался к нему душой. А через него к русской вере. Снова поверил в чудеса, как в детские лета... В моей стране давно нет монахов и монастырей, нет святости. Там верят от ума, от головы. Верят в то, что может быть. Там уже не поверят в то, что непонятно голове, странно уму. А разве Сын Божий был на земле не для того, чтобы поломать стену, которая стоит между возможно и невозможно?

Они вернулись к монастырю и пошли по дорожке, уводившей на другую сторону острова.

— Когда вокруг человека нет святости, он перестает верить в чудеса. Но не это самое плохо. Совсем плохо, когда вокруг так много святости, что человек не принимает ее за чудо. Понимает ее как обычную вещь, что-то такое обыкновенное, над чем у него власть, над чем хозяин. Может сломать, выбросить, заменить... убить. Так убили Сына Божия... Так вы убили Филиппа.

Аверкий долго не мог ответить, затем все же выдавил:

— Разве Филипп был свят?

— Он был большой ум, большая доброта и большая святость.

Поодаль дорожки среди сосен на взлобке показалась кровля лесной часовни, не так давно ставленной и еще желтевшей янтарными потеками. Вблизи нее сохранялся слабый смоляной запах. Это была Филиппова пустынь. Внутри часовни под образами лежал большой плоский камень. Свеянин опустился перед ним на колени и приложился устами.

— Этот камень он клал ночью в изголовье... За год до того, как царь Иван позвал Филиппа в Москву и сделал митрополитом, здесь ему явился Иисус в страстном облике.