Великая и Святая Русь - Борис Львович Васильев

— Этот тайный письмо сообщать, что на соловецкий монастер скоро будет нападений швейтский капер... морской разбойник. Этих капер нанять люди из Москоу компани при согласий королева Элизабет, с которой русский царь разорвать дружба. Царь Иван воевать со швейтский капер в Немецкий море, для чего нанять датский корабли. Инглиш джентльмен с королева Элизабет хотеть вернуть дружба царь Иван и своя торговля в Московия. Они задумать хитрость, чтобы заставить царь Иван нанять британский корабли против швейтский капер в Белый море. Это обман! Москоу компани и придворный королева Элизабет замышлять захватить русский берега военный сила. Они поймать царь Иван в ловушка.

Палицын развернул письмо, запачканное кровавыми пятнами.

— Не по-русски писано. — Он повертел бумагу в руках и вернул Салингену. — Почему мне верить тебе, господин иноземец?

— Я не знать, почему не верить, господин каптейн. — Голландец спрятал английскую грамотку на груди. — Этот письмо захватить у тайный посланец в Кола, его писать Уильям Гилмор из Москоу компани. Я говорить с ним, он пить русский вотка и разболтать много что. Его пьяный слова согласны с этот письмо. Еще он писать про тебя, каптейн Оверко Палитсен. Он писать, что ты смочь помешать их замысел. Что надо задержать нападений на Соловец. Но у тебя мало пушки с воинский люди, и на твой корабль надо напасть в море...

Ничего не прочтя по каменному лицу Аверкия, Салинген продолжил убеждать:

— Этот письмо в Лондон, но там его не получить. Скоро швейтский корабли прийти сюда. Враг будет больше, чем русский... у них много оружие, швейтский капер храбрый солдат. Надо делать оборона. Ты все понимать, господин каптейн? — нетерпеливо и слегка раздраженно спросил голландец, видя упрямое равнодушие Палицына. — Если швейты разорить соловецкий монастер, царь Иван сильно сердиться. Он думать про твой измена и не помиловать.

Аверкий посмотрел на иноземца с безнадежной тоской.

— Царь теперь никого не помилует. Опричные первыми на пытку и под топор пойдут. Слыхал, господин иноземец, как опричные полки татар к Москве пустили?.. Все одно теперь. Все огнем горит... В Ливонии нет царю удачи на войне. Крымчаки саранчой все пожрали и еще пожрут. Поморье немцы отгрызут. Коли Бог не смилуется, ни к чему все...

— Я не понимать такой рассуждений, господин каптейн, — горячо возразил Салинген. — Это очень похож на измена. Надо послать за подмога и доставить этот письмо к царь Иван. Он должен знать про коварство Москоу компани и королева Элизабет. Я сам поехать к русский государь. Мне надо один... два воинский люди для охрана.

Аверкий поднялся на ноги, неторопливо застегнул верхние петлицы кафтана.

— Вот тебе, господин иноземец, мои люди. — Он сложил из пальцев шиш и поднес к носу голландца. — Коли не соврал ты, у меня теперь каждая голова на счету. Да и тебя на острову попридержу. Шпажка твоя не лишней станет, а я погляжу, как твои слова сбудутся. Если ложно свидетельство, кандалы на тебя надену и в Колмогоры отправлю.

Салинген не дрогнул.

— Благодарить за честь, господин каптейн. — Он коротко поклонился. — Если я погибнуть от швейтский капер, царь Иван никогда не узнать подлинный слова Уильям Гилмор о военный захват русский земель. Он также не узнать, что Гилмор был опричник и много понимать в московитский дела, видеть русский войско, оружие, военный крепости...

— Ступай за мной, господин Салинген.

Палицын, после слов голландца о немце-опричнике полностью ему поверивший, быстро зашагал к монастырю...

Разговор с игуменом на сей раз был долог. Услыхав о свейской угрозе для обители, настоятель озабоченно велел позвать келаря, а тому наказал разыскать в соловецких пределах промысловых мужиков, что привели вчера рыбную лодью и сказывали келарю про виденные у Терского берега иноземные суда. Когда мужики сыскались и предстали, игумен Варлаам расспросил их про корабли.

— Быват, аглички корабелки-от, два зараз, — переглянулись мужики. — Будто заблудимши в море-то. Оне ж, бывалочи, от Гирла повдоль Зимнего берегу плават ко двинским устьям, а туто их к Терскому занесло. Мы-то подходить не стали, далеко оне шли, от Тетринска становища. Больши, длинны таки корабелки, паруса сронили, на весельном ходу бежали, што твоя сороконога. Немчи таку каракатицу халерой зовут, гребцы-то на ей подневольны люди, полоняники але тати, к веслам прикованы.

— Сколько воинов с оружием можно взять на такой корабль? — спросил Палицын.

— Дак поболе, чем на наши-от. Сотенки две. Аль три, ежли как сельдей в бочку набить. Не, не боле трех-то. А ты, господине, думашь, немчи повоевать нас пришли? — встревожились поморы.

Мужиков выставили за дверь и сели втроем с келарем думать. Против шестисот разбойных свеев на двух кораблях Палицын мог выставить самого себя, шестерых стрельцов с пищалями, бердышами и саблями да пушечный наряд из четырех стволов с пушкарями и обслугой. Да походную челядь и оружных холопов более десятка. А есть ли у свейских каперов свои пушки, пока неведомо.

Игумен выложил соловецкую цифирь: сто семьдесят два инока, коим из оружия дозволены только пост и молитва, двадцать четыре послушника и с две сотни монастырских работников на всех шести островах, да мирских богомольцев десятков пять, из них половина бабы. Келарь дополнил: ни холодного, ни огнепального оружия в монастыре от основания не заведено. Как и крепостного ограждения, добавил Палицын.

— А что ж делать-то, Аверкий Иваныч? — в растерянности спросил игумен.

— Готовиться, — с суровой складкой на лбу ответил воинский голова. — Подмоги ждать неоткуда.

6

На утренней зоре третьего дня от Сосновой губы к монастырю примчал на коне вестник: в голомяни против острова объявились два немецких корабля. Берег Благополучной губы окрест обители немедленно стал похож на разворошенный муравейник. Но бестолковой суетни не было. Монастырский люд, разбившись на десятки и вооружась топорами, вилами, рогатинами, деловито и сосредоточенно занимал ранее оговоренные места. Рогатин, наскоро выкованных в кузне, на всех не хватало, мужики загодя мастерили себе сами кистени из цепей, ремней и камня, настрогали дубья. Монахи истово молились в Преображенском соборе, готовясь к последнему причастию. На ближнем подступе к обители рассредоточились стрельцы. Челядь тащила от каменной сушильни просушенное после морского плаванья пороховое зелье. Четыре пушки Палицын расставил так, чтоб полностью перекрыть свеям ход в монастырский залив. Две встали за воздвигнутыми валунными укрытиями на противоположных берегах узкого горлышка. Две другие подальше, на вытянутых мысах против Бабьего и