Великая и Святая Русь - Борис Львович Васильев

— Так это ты, что ли, гриб-сморчок, прогнал свеев? — осведомился Яшка Замятня.

Грянул хохот. Лопский мужичок озирался с вымученной улыбкой.

— Руус не будет делай плох мой господина? Ярассим злой, когда делай ему плох. Оцень злой, страшно.

— А, так это твой хозяин напугал свеев? — зубоскалили стрельцы.

Рядом с Аверкием встал монах, тоже ночевавший на кузовской горе. С собой в море Палицын взял его еще и на тот случай, если б довелось пленить кого-то из свеев и надо было б допросить.

— Похоже, будто его хозяин колдователь, — сказал чернец. — На Кузовах каждое лето живет лаппонский колдователь.

— Колдун?!

Стрельцы попятились от мужика. Монастырские принялись плеваться и креститься. С лопским ведьмаком связываться никому не хотелось.

— А ну веди к своему колдуну, — велел Аверкий. — Дознание буду делать.

Лопин затрепетал.

— Ярассим не говори рууси молва, не люби руус. Если приведу, господина сделай мне плох. Дознай, голова, меня. Я говори про чудь, знай, почему уплыл.

— Почему?

— Воин чудь пришли в кёдд Ярассим. Они хотел отобрать у него ноайде-вуонгга для колдуй. Чудь знай — саами хорошо колдуй, побеждай воинов чудь. — В хвастовстве лопина просквозила гордость.

Монах-свеянин, охнув, всплеснул руками.

— Господь, вразуми моих единоплеменных!

— Ты, отче, хоть чего-нибудь понял? — спросил Аверкий.

— Они выведывали у колдуна способы лопских кудесов, чтобы побеждать врага не мечом, а бесьим ухищрением. О горе моей стране!

Шестеро стрельцов единодушно и хмуро не одобрили:

— Нечестно воевать удумали, люторские нехристи... Да ничего, с нами Бог и крестная сила. Бесям хвосты всегда накрутим.

— Ярассим не хотел отдавай чуди ноайде-вуонгга, — кивал лопин. — Они достал железо и хотел отрезать мой господина ухо. Ярассим сделал хитро, обманул чудь и стал киккед. Они два сидел-сидел, смотрел, потом кричал и побежал из кедд, превратился в кедьке-сайво, два каменный дух. Другая чудь пришла искать, видела кедьке-сайво, говори с каменный дух. Ярассим злой кебун. Чудь сильно страшно испугался и плыви в море. — Лопин стронулся с места, позвал за собой Палицына: — Пошли, голова, сам увидеть кедьке-сайво из чуди. Вон там.

Палицын вопросительно посмотрел на монаха.

— Он говорит, два свеянина, которые пытали колдуна, превратились в каменных говорящих истуканов.

Палицын, а вслед и прочие гурьбой потянулись за лопином, столь затейливо врущим, что даже не хотелось дать ему по шапке. В двухстах саженях от покинутого свейского становища скалистая поверхность острова бугрилась каменными фигурами. Иные росли прямо из земли, другие были рукотворны и сложены из валунов. В стороне от каменной рощи прижался к мшистой скале лопский кожаный шалаш со струйкой дыма из верха. Лопин уверенно подвел Палицына к двум крайним каменным столбам. Они были невысоки и кособоки.

Аверкий с пренебрежительной усмешкой тронул один.

— А расколдовать их твой колдун сможет?

Мужик решительно затряс головой. Сам он к столбам опасливо не приближался.

— Они мертвый человек, живой дух, кедьке-сайво.

— На лодью вздынем, — предложил Яшка Замятия, — в монастырь отвезем к соловецким угодникам, там расколдуются. Спрос бы с нехристей снять, Аверкий Иваныч, пошто они в наше море залучились и чернецов пугать задумали.

— А ты с ими так поговори, Яшка, — осторожно ухмылялись стрельцы. — Авось отзовутся.

— А чо, и поговорю! — Замятия гоголем подошел к ближнему столбу, махом перекрестился, постучал кулаком. — Есть кто? Отзовись на православный спрос!

Стрельцы, холопы, монастырские мужики тревожно притихли. Но истукан тоже молчал. Яшка приложился к нему ухом и вдруг отпрянул. Те, кто стоял близко, явственно услышали тяжкий протяжный вздох, вылетевший из каменной груди, и изумленно огородились крестным знамением.

— Так они ж немчины, — осенило кого-то, — по-нашему-то не знают. Ты их по-свейски спроси, Яша.

Аверкий невольно повернулся к монаху. Но тот наотрез отказался общаться с камнями:

— Полно-то бесов тешить. Нечистые всякую человечью речь понимают.

Так и остались истуканы не спрошены. А быль про обернувшихся камнями немцев на Кузове разнеслась с тех пор по всему Поморью.

7

Низко согнув шею, чтоб не стукнуться макушкой о притолоку, Аверкий вошел в келью. Старец, молившийся под образами, ради гостя поднимался с колен. Палицын поддержал его, однако почувствовал, что старик еще крепок и не нуждается в помощи.

— Что привело тебя ко мне, чадо Божье? — Феодорит сел на широкую лавку, служившую ему ложем. Аверкию предложил скамью возле книжного стольца.

— Пришел просить тебя, старче... — Голос Палицына пресекся от волнения. Раздернув ворот кафтана и потерев грудь, он выдохнул: — Благослови, отче святый, на бегство в Литву! Душно мне на Руси, невмоготу стало.

— Чем плоха тебе Русь? — Из глаз старика на государева служильца засмотрелась чистая по-детски душа.

— Сам знаешь, отче, — жестко молвил Аверкий. — Опричнина царская душит. Государь свою землю кровью и лютостью устрашает, дабы от измен и смут остеречь. А я не могу больше в злодействах участие иметь. Людей ни за что губить не хочу! Хватит, напились крови, скоро тонуть в ней будем, как в речной воде. Да что говорю — скоро. Уже! От Москвы головешки остались. Войной на нас прут, как саранча, со всех сторон...

— Кто может заставить тебя творить злодейства, когда сам воспротивишься? — прервал его старец.

— Кто? — горько усмехнулся Палицын. — А ты не ведаешь, отче? Из государевой опричнины легкого ходу нет. Либо на смертное мученье, либо тайком вон с Руси. И разве я первый? Сколько бояр и князей, да дворян в Литву перебежало, всех пальцев не хватит счесть.

— Почему ж у меня благословенья ищешь? Кто тех благословлял, там и проси.

Аверкий растерянно тянул с ответом.

— А ты совсем не помнишь меня, отче? — спросил наконец. — Я был в отряде Басарги Леонтьева, когда по царскому указу вершили правёж на вашем Терском берегу.

Феодорит, вглядевшись, качнул головой.

— Не припомню.

— А правеж-то помнишь? Дьяка Разбойного приказа Басаргу Федоровича помнишь?

— Как не помнить. Села поморские доныне в запустении стоят от Басаргина правежа.

* * *

В опричную дружину к Басарге Леонтьеву, помощнику судьи Разбойного приказа, набрались с полсотни московских боярских детей и дворян. В Колмогорах к ним добавилось еще столько же: губных подьячих и ярыжек, приказных исполнителей, городовых служильцев по прибору. Сверху приложили