Великая и Святая Русь - Борис Львович Васильев

было на берег с датского корабля. Заморский торговец с важной миной на лице расписывал добротность товара печенгскому монаху, который приценивался к колоколам, а на остальное смотрел со снисходительной жалостью. С корабля продолжали что-то сгружать. Два матроса, спустившись по сходням, поставили позади колоколов нечто, завернутое в полотнище. Когда сняли покров, Аверкий невольно вытаращился. Это был деревянный раскрашенный истукан в облике кудлатого человека со сложенными на груди ладонями. Следом поставили еще один, оказавшийся розовощекой девицей. У обоих на головах были позолоченные венцы.

— Откуда болваны? — Палицын подошел к монаху.

— Известно откудова, — охотно принялся тот объяснять. — Опять латынской монастырь у себя обчистили. Люторова ересь монашества не жалует, вот и лютуют над папистами. Каждое лето один-два корабля приходят с этаким добром. Ушлые они, люторы. Что для самих хлам, то, думают, сгодится православным. Уж объясняю этому купчине: не надобны нам облачения латынских попов. А ему что в лоб, что по лбу — бери, говорит, недорого продам. А болваны — то латынские святые. Икон-то у них нет, а истуканы боле для украшенья, чем для молитвы. Колоколы вот покупаем. Колоколы жалко, звон у них малиновый, сладостный. Нам-то в монастырь не нужно, полна звонница. На Русь отправляем.

Торговец, наплевав на важную мину, стал с жаром убеждать Аверкия. Ни слова не поняв, Палицын отмахнулся и пошел дальше. Сей же миг он встретился взглядом с человеком, который следил за ним и издалека посылал свою ненависть. Тот отвернулся с запозданием, и Аверкий успел рассмотреть породистое, не мужичье лицо, добротный кафтан. В любое иное время он никому не спустил бы подобной наглости, но сейчас замешкал — кому он мог так быстро стать здесь врагом? Пока медлил, незнакомец скрылся в людской толчее.

В монастырь Палицын вернулся лишь к вечеру.

* * *

Солнечные ночи, когда огненный шар часами стоял над кромкой земли и совсем не слепил, откатывались назад вместе с убегающим летом. Но река в полуночи еще серебрилась под белым небом, и в светлом воздухе было видно, как задувший ветер сносит от берега тучи гнуса. Аверкий отбросил с головы комарник, вдохнул свободно. Где-то далеко еще тюкали топоры, но пустынная тишина уже покоила землю.

Сидеть без сна на стволе-коряге у холодной Княжухи и думать думу стало уже привычно. Но иногда и дума уходила прочь, пряталась во мху, и тогда делалось столь пронзительно хорошо, что Аверкий в конце концов пугался — не безумеет ли он. Однако страх длился недолго. Может, прав был Трифон и он просто начал отогреваться захолоделой душой?..

Холод неожиданно и неприятно коснулся шеи. Сбоку под ухом пополз подрагивающий конец сабельного клинка.

— Медленно встань и повернись.

Аверкий исполнил требование. Ни своей сабли, ни купленной шпаги при нем не было, только бессмысленный в таком раскладе нож на поясе.

Перед ним был тот, кого он упустил днем у торговых пристаней.

— Если не разучился молиться — молись, пес. Потом я прирежу тебя.

— Сначала скажи, кто ты, — с деланным безразличием проговорил Палицын, — и зачем тебе моя смерть. Я хочу знать.

— Тугодум же ты, опричный стервятник. Небось ты думал, только вам можно на Руси кровушку невозбранно лить? Сам-то в волчью яму попасть и на кольях повиснуть не чаял. Ну так я исправлю то.

— Неправда твоя, тать, — спокойно сказал Аверкий.

Незнакомец не успел за его движением. Палицын согнулся, уйдя от клинка, кувырком отлетел в сторону и схватил с земли камень.

— Я не тать, как ты, — оскалился его враг, делая рубящий выпад. — Мое имя честно и чисто.

Аверкий перекатился в траве и с силой бросил камень. Его неприятель на миг замер, хватая ртом воздух, — камень угодил в грудь. Палицын вскочил с ножом руке. Атаковать было поздно, незнакомец оправился от удара и теперь приближался. Воинский голова, согнув ноги и набычась, ждал.

— Попляши-ка, — хрипло произнес враг, замахиваясь.

Но не успел. Дернулся, поплыл взглядом и рухнул под ноги Аверкию.

— Долго примеривался, — бросил Палицын Спирьке, убирая нож.

— Дык чтоб наверняка, Аверкий Иваныч. Я ж к этому снаряду, — холоп уважительно взвесил на ладонях длинную стрелецкую пищаль, — не привыкши. У Ваньки Ногавицы по-тихому взял поглядеть. Палить-то из нее не могу, а эдак, прикладом, сработало. — Он потрогал сапогом лежащего.

— Дай ремень.

— Лес бы прочесать, Аверкий Иваныч. Вдруг не один он?

— Один, — усмехнулся Палицын. — А Ванька-то тебя прибьет за пищаль.

— А пускай прибьет, коли совести нету. Ежели б не оказалась она у меня в руках — чем бы я этого шиша разбойного успокоил?

Аверкий связал ремнем пленнику руки и подобрал саблю. Холопу досталась ноша — от берега через лес тащить на себе двести саженей к монастырю бесчувственное тело.

Чтобы пристроить неудачливого убийцу, пришлось поднять на ноги монахов. Отперли амбар с дверью и замком покрепче, там среди кадок меда и солений Палицын, не дожидаясь утра, повел дознание.

— Ну говори, кто таков и для чего имел на меня душегубный умысел.

Он устало опустился на верх бочонка. Пленник, сидя на полу в одурении, потянул связанные руки к разбитой голове, с тихим стоном ощупал окровавленные волосья. Затем мутно уставился на Палицына. С новым горьким и протяжным стоном осознал бедственность своего положения.

— Чего уж... Так добей, кромешник. Зачем тебе мое имя.

— Дурной ты или прикидываешься? Или не знаешь, на кого руку поднял? Я царев слуга, и ты на царское изволение строить тут крепость свою собачью ногу задрал. Потому я с тебя живого кожу спущу, а дознаю, кто ты есть и по чьему наущению хотел сотворить изменное злодеяние.

Разбойник свесил на грудь голову и хоть не сразу, но заговорил, роняя в бороду тяжелые, как свинцовые пули, слова.

— Прозвание мое Истратов. Городовой боярский сын Михайло Истратов. Из новгородских служилых по отечеству. Жил да служил, детей подымал, туги не знал, покуда царю в голову блажь не вступила людей своих как скотину резать...

— На царя пасть не рви, лиходей, — резко оборвал его Палицын.

— Как же иначе-то сказывать. Все одно живым от тебя теперь не уйду, так хоть душе волю дам. — Пленник сгорстал в кулаки рубаху на груди под расстегнутым кафтаном, будто та душила его. — Жена у меня была, Аксинья... Хоромы... Двор — полна чаша... Сынок Гавря...