Великая и Святая Русь - Борис Львович Васильев

Палицын обмер, представив, что и впрямь придется это сделать. Ладонь безвольно сползла с рукояти сабли.

— Ты сам-то посуди, служба, — продолжил монах, видя, что Аверкию нечего ответить. — Как я Трифону в глаза смотреть буду, когда родню его, пускай дальную, не уберегу? Два раза его предавал. В третий не могу... А ты что ж за небывальщину задумал? Деду твоему, Афанасию Палицыну, такое в голову б не пришло. А был он человек немилостивый.

— Почему знаешь, что Афанасий Палицын мой дед? — пересохшим горлом выдавил Аверкий.

— Похож ты на него. Он молодым точь-в-точь такой был.

Чернец нашел в траве кочку и, сильно налегая телом на посох, уселся. Одну ногу вытянул — из-под подрясника показался деревянный копыль.

— Давай-ка сядем, покумекаем, как твою беду вылечить... А ты что стоишь, разиня? — прикрикнул он на Спирьку. — Заяц-то у тебя горелый ускачет!

Холоп, плеснув руками, побежал к костру. Аверкий садиться не стал — так и стоял против старика.

— Царь тебя на доброе дело послал, — заговорил монах, — защиту людям держать и строить. А ты хочешь добро на зло переменить.

— Не я переменил, — с горькой досадой возразил Палицын. — Свору, с цепи спущенную, кто по моему следу пустил?

— Вот я всю жизнь от государева суда бегаю. А лучше б мне было, думаю, перед земным судом встать, тогда б не страшился теперь Божьего суда. Ты ж, коли не знаешь за собой большого греха и казнь безвинно потерпишь — не хули за то ни царя, ни псаря. Чего Бог не изволит, того человек не совершит. Им свое воздастся, тебе — свое... Да еще, авось, оправдаешься перед царским судом, если сейчас горячку не напорешь.

— А не нужны мне больше оправдания от царя-злодея и его псов, — в простоте заявил государев опричник. — Не хочу более русскую кровь лить.

— Там-то, куда бежишь, крови не меньше льют, — вздохнул старый отшельник. — Расспроси-ка голанских и аглицких немцев. А ты себе чистую совесть хочешь купить жизнью твоих людей, которых оставил у падуна. Еще и той кровью, которую свеи возьмут с монастыря, с работного люда. Ты за всю царскую службу столько не загубишь, как здесь.

— Зачем лжешь, отец? — поугрюмел Палицын. — Я лишь предупрежу свеев о засаде. Они повернут обратно, и я уйду с ними. Не будет крови.

— Не я лгу, а ты себе. Свей тебя понудят вести их в спину твоим засадным. А ты как хотел? Измена без крови не совершается.

— Что ж мне делать? — потерянно спросил Аверкий. — Вернуться нельзя, путь сам себе отрезал. — Он кивнул на бесчувственного стрельца.

— Что делать-то? Вот уж неслыханная задача. — Монах неуклюже поднялся. — Скоро свеи придут. Встань против них! У нас с ними долгий спор, издавна идет. Разгорись на люторов гневом — зачем они ходят к нам, топчут православную землю и дань с нее берут? Дай отпор ворогам, чтоб даже не грезили русской добычей.

Старик и сам разгорелся от собственных слов: взгляд запылал, палку в руке перехватил как саблю. Палицын подумал, что в давние годы чернец был лихим воином.

Монах захромал к распростертому на земле Яшке Замятне. Осторожно потыкал ему в грудь посохом. Стрелец, застонав, открыл глаза. К нему тотчас кинулся Спирька, подхватил под мышки, привалил спиной к дереву. Яшка ощупал вспухший висок.

— Ты уж, парень, прости меня, старого жихаря, Христа ради, — наклонился над ним монах. — За разбойников вас принял. В тебя каменюкой запустил.

Яшка слушал его в осоловелом недоумении. Первый раз в жизни ему повстречался чернец, метко бросающийся камнями в государевых служильцев. А старичок-то с виду неказистый, сухонький.

* * *

Робкий стук в дверь оторвал Трифона от чтения. Кто бы мог быть? Иноки не стучат, а сообщают о себе молитвой. Работным в келью настоятеля приходить не благословляется. Разве богомолец какой с насущной нуждой? Стук опять раздался, настойчивей.

— Назовись, перекрестись и входи! — крикнул Трифон.

Его внушение осталось без ответа, а стук перешел в поскребыванье. Пришлось открыть самому и остолбенеть на пороге.

Она что-то сказала, но Трифон не расслышал — в ушах зашумела кровь. Руки, никогда не трясшиеся, задрожали, и в ногах разлилась слабость.

— Елена!..

В это нельзя было поверить. И, слава Богу, не понадобилось верить. Но не было это и наваждением. Девица была из плоти и крови, со стыдливым румянцем во всю щеку, в суконной однорядке внакидку. Голова плотно покрыта серым платом. Слишком юна для мужней женки, а девичьей косы не видно — спрятала.

— Настасьей крещена, отче, — проговорила она, потупясь. — Благослови поделиться своей бедой.

Трифон все еще не мог опомниться. Пробужденная память нахлынула речным паводком, затопила ум и душу. Такое сходство — разве бывает оно случайным?

— Как же ты, дитя несмышленое, попала сюда? — совладав с собой, он напустил нужной строгости. — Не знаешь, что девицам и женкам ходу в обители дальше церкви нет, дабы не было соблазна инокам? Кто пустил тебя к кельям?

— Знаю, отче, — тихо повинилась Настасья. — Никто меня не пустил. Сама прошла, а никто и не остановил. Беда у меня, позволь высказать. — Девица обронила по щеке слезу.

— Ну Христос с тобой. Пойдем в храм, там и выскажешь, и поплачешь.

В церкви он увел ее в придел, пахнущий свежей сосновой смолой и ладаном, велел приложиться к образу на аналое.

— Теперь сказывай. А прежде назовись. Лик твой смутителен мне. Будто отжившее воскресло... память плотью оделась. Потому и назвал тебя в оторопи чужим именем.

— Я дочь боярского сына Михайлы Истратова. Из Новгорода мы, беглые. — Девица зарделась от стыдного признания. — От царской страшной воли беглые. Боле никого из отцова рода не осталось, одни мы с батюшкой уцелели. В Коле нашли прибежище. Сперва у купца сердобольного, потом на немецком дворе. Батюшка по торговым делам у них служить стал... Для него это униженье, но ради меня смиряется. Говорит, замуж тебя, Настена, выдам и подамся в низовские казаки, в вольные степи...

— А как деда и прадеда твоих по истратовскому роду звали?

Девушку напугало странное выражение на лице монаха.

— Акинфий