Великая и Святая Русь - Борис Львович Васильев

class="p1">— Не обманывайся, чадо, — неожиданно жестко сказал Феодорит. — Это лишь сеть для уловления тебя... А гривну отдай Трифону. Он знает, что сделать с ней. И вот что еще скажи ему от меня. Не увидимся мы с ним больше на земле. Я ведь помирать на Соловки приплыл. Где постриг принял, там и костям лежать. Пускай Трифон поставит в мое поминанье церковь Успения Богородицы. В своей бывшей моленной пустыньке пускай ее срубит, там, где сейчас торговый люд живет, у причалов морских... Ты же, чадо, сам возьми топор и ту церковь вместе с Трифоном созидай, если хочешь кровь с рук очистить.

Палицын возмутился.

— Московскому дворянину и воинскому голове за мужичью работу браться?!

— Не избу мужичью строить будешь — дом Божий, — тихим голосом окоротил его старец.

8

Мурман, из Москвы казавшийся темной ледяной пустыней, при встрече поразил многолюдством, торговой суетой и незаходимым солнцем. Но и жути нагнал своими неприступными мрачными скалами, что стеной вставали из моря на всем пути до Печенги. Долгий осторожный путь по краешку ледовитого океана, свирепого к человеку, почудился московским пришельцам смертными мытарствами.

Игумен Соловецкого монастыря заверил Палицына, что поморских мужиков на Мурман для строительства крепости снаряжать не нужно — людей там и без того хватает, и работных, и промысловых, и беглых с низовской Руси, и вольных охотников. Опричный разор, да долгая война, да непосильное тягло гнали людей на окраины царства. На неприютном Мурманском берегу искали приют новгородские беглецы и те, кто лишился всего от Басаргина правежа. Теперь Палицын убедился в правоте игумена.

Он побывал в Коле и вместо трех изб, о которых слышал от отцова дядьки, тоже служившего здесь когда-то, обнаружил большое селение. Русская речь тут легко мешалась с иноземной, и от торговых людей, своих и чужедальних, не было проходу. Дальше в норвецкую сторону рыбачьи становища в речных губах между скалами были так часты, что казались целыми селами. То же впечатление оставлял большой торг на Рыбачьем полуострове и купеческие пристани в Печенгской губе, в небольшом заливе, который звался Трифоновым.

Сам монастырь стоял ниже, у речки Княжухи, впадавшей в верхушку морской губы. Из-за обилия построек — хозяйственных служб, амбаров, двухъярусных жилых клетей и прочего издали он был похож на колмогорский посад. Еще подплывая к монастырю, Аверкий прикинул длину крепостных стен, которыми нужно все это обнести по чертежу из Приказа городовых дел. На глаз вышло — город надо рубить в половину московского кремля, не меньше.

— Значит, говоришь, господин воинский голова, новой войны со свеями не избежать...

Аверкий силился узреть в печенгском настоятеле то, что слышал от Феодорита. Однако видел перед собой сурово-властного старика, способного придавить одним взглядом и неуступчивого. Поразительным в Трифоне было лишь сочетание глубокой старости и телесной силы, худобы аскетического лица и могучей плоти. В то, что когда-то он был душегуб, верилось сразу.

— Ну, крепость срубить дело не хитро. Строить есть кем. Место удобно, ровно, леса много... Свеи-то в начале лета приходили, дань брали с лопян, дурна не творили.

— Еще сотворят, — мрачно пообещал Палицын. — Под ливонской Колыванью прошлой осенью мы с ними только разминаться начали.

— Ну а ты-то? Про себя поведай. Палицыных род мне не чужой, от прадеда твоего, Ивана Никитича, много добра видел.

Аверкий коротко и неохотно рассказал. Узнав, как погиб в новгородском походе родитель, Трифон осуровел еще больше, сделался совсем уж неприятен.

— В опричнине, выходит, и ты, и отец твой художествовали... Что тут скажешь. Покривел палицынский род...

— Прямее иных будет, — вспыхнул Аверкий. — Ты-то, старче, вовсе, говорят, разбойным лиходеем был.

— Верно говорят, — вздохнул Трифон. — Мне бы грехи свои в глуши замаливать, а я... Ставил монастырь в пустынном месте, а теперь прикащиком в вотчине сижу, что твой дворцовый боярин у князя удельного... Ну а меньшой брат Афанасьев жив ли еще?

— Жив. Келарствует в Чудове монастыре. О тебе рассказывал.

— Бывал он здесь, когда еще Васюком звался. Потом я с ним на Москве виделся. Не он ли тебе эту службу выхлопотал у царских дьяков? Его была мысль — крепость в Печенгской губе ставить...

— У царя своих советчиков хватает, — хмуро отрезал Палицын.

Трифон, подойдя, положил жесткую ладонь на чело Аверкию. Голос монаха помягчел.

— Ничего, сынок, пройдет все. У нас хотя край студён и к людям недружен, но сердцем отогреешься. Душой отмякнешь, и горе твое затупится.

Вовсе не так уж неприятен оказался старик...

И закипела служба. Горододел из Колмогор Селиверст Бывальцев размечал, где быть крепостным стрельням и срубным пряслам, распоряжался двигать монастырские строения, чтоб не вставали поперек городни, сам осматривал чуть не каждое бревно, сплавленное к монастырю из леса. Палицын первые дни ходил за ним по пятам, пытался понять, хорош ли умелец, не испортит ли государево дело. Скоро убедился, что Селиверст свою науку знает, стал доверять и почел за лучшее не вмешиваться. Собственной заботой Палицына был воинский наряд будущей крепости. С Двины к осени должны были прибыть лодьи с парой сотен пушечных ядер, полусотней пудов порохового зелья, с пищалями и запасом свинца. Охочих к воинскому делу людей набралось несколько десятков, их поставили на ученье стрелецкой и пушкарской службе.

Как-то Аверкий отправился на монастырском карбасе к торговым пристаням в Трифоновом заливе. Надо было посмотреть товары, которые везли сюда иноземные купцы. А везли много всего: сукна, цветное полотно, дорогие ткани, соль, немецкие и гишпанские вина, мальвазию, ножи и шпаги, самопалы, листовую медь, свинец и олово, столовую серебряную утварь, драгоценные металлы и каменья, шафран, сладости, лечебные снадобья.

Палицын сторговал себе брабантскую шпагу, при помощи которой иноземец выхвалял перед русским купцом свой оружейный товар. Перебирал стилеты, тесаки, длинные ножи для охоты. Отведал рейнских вин из бочек. Равнодушно трогал свертки сукон, атласа и бархата. Следил, как разгружают с голландского корабля тюки, а рядом катят по сходням на такое же судно монастырские бочки с рыбой.

Странным было среди этой чуждой суеты, иноземной речи и незнакомого люда ловить на себе чей-то пристальный неприязненный взгляд. Аверкий внезапно оборачивался, искал, но определить того, кто прожигал в нем дырку, не мог.

Затем внимание его повлеклось к причальным мосткам, у которых прямо на траве были выставлены в ряд разномерные колокола, свалены грудой медные решетки-ограждения, серебряные чаши, венчики, кадильницы, бронзовые светильники, странные одеяния из богатых тканей. Все это снесено