Великая и Святая Русь - Борис Львович Васильев

своих охочих людей купцы Бачурины, по чьему навету постигла Варзугу и иные поморские села царская немилость. Да Басарга прихватил самого колмогорского губного старосту для сыска по варзужскому долгу перед казной.

На четырех лодьях переплыли море и в карбасах поднялись на двадцать верст по реке к селу. Без малого седмицу на площади у церкви кипела работа. Разложенных по скамьям мужиков без портов били палками по мягким местам, по ногам и пяткам, выколачивая рубли, недобранные откупщиками пошлин Бачуриными. Тут же, запертые в храме вместе с попом, ждали своего череда остальные. Под замок их засадили для того, чтоб не разбежались по лесным дебрям, а попа — чтоб не мешался под ногами. Стегаемые батогами исходили криком и стонами, но долга за собой не признавали. Однако, забитые по полусмерти, припоминали, где в своем дому схоронено про запас серебришко, поморский жемчуг или меха. Старых и хворых, не выдержавших лютого правежа и замолчавших навек, скидывали к могилам за церковью. У паперти теснились воющие женки, во все глаза глядевшие на срамные муки своих мужиков, но боявшиеся смотреть на врытый посреди площади столб. К толстому бревну был привязан варзужский земский староста с поднятыми кверху руками. Басарге Федоровичу нравились такие шутки. Выходило, будто староста сам держит свою голову, утвержденную на верхушке столба.

Рядом с церковью стояли строения соловецкого подворья. Оттуда время от времени выходил, хрустя костяшками пальцев, опричный дьяк Пивов, дышал воздухом, наблюдал правеж. Этот к отряду Басарги отношения не имел, а в Варзуге был наездом из Соловецкого монастыря. Там в те же дни шло дознание по делу митрополита Филиппа: для суда выбивали из монахов свидетельства порочного жития бывшего соловецкого игумена. Сыск продвигался туго, и вспомнили о монастырском подворье в Варзуге. Как Пивов ласкал на допросе двух иноков, монастырских тиунов, старого да молодого, можно было догадаться по его разбитому кулаку и вскрикам, доносившимся из открытых окон избы.

По селу трудились люди Бачуриных, ведомые губными подьячими. Намечали по списку дворы, выгребали дочиста добро, грузили в обозы и везли на пристани, туда же вели отловленную скотину. Для пущей уверенности в покрытии долга раскатывали избы на бревна, на реке связывали в плоты и гнали к лодьям. Опричные рыскали, оставляя за собой кровавые следы, горький стыд девок и бабью ненависть.

Дружок и ровесник Аверкия Палицына, восемнадцатилетний повеса Ермоха Кречет позвал его шугануть от церкви женок: их вой утомлял и хотелось развеселиться. Вдвоем налетели на баб, помахали вхолостую саблями. Хохоча, принялись ловить разбегающихся и визжащих молодух. К забаве присоединились другие. Аверкий, упустив свою бабенку, вернулся к паперти. На него бесстрашно глядела большими темными глазами молодайка, прикрывая руками выпирающий живот.

— Ты чего? — Безусый опричник, привыкший видеть у земских баб и девок ненависть к своим опричным мучителям и страх, в этот раз почувствовал совсем иное. Поморская женка взирала на него с суровой брезгливостью. Палицын опешил. — А ну опусти глаза-то, дура. Чего вызверилась?.. Или распластать тебя прямо тут, краса ненаглядна?

Молодуха не испугалась угрозы. А когда Аверкию на шею свалился потный от бега, веселый Ермоха, женка посмотрела и на него. Кречет, пугая, замахнулся на нее и получил в лицо плевок.

— Ах ты б...! — заорал он, дернул с пояса нож и ткнул им бабе под сердце.

Палицын еще долго не мог оторвать Кречета от мертвой женки. Тот блажил матерным криком и ножом располосовывал ей чрево, грудь, лицо. Аверкию жалко было красивой бабы, хоть и дуры, и не хотелось видеть то, что от нее осталось. В конце концов он кулаком по уху свалил дружка наземь и оттащил за ноги.

Распотрошив Варзугу и поделив с Бачуриными прибыль, Басарга Федорович отправился далее вдоль морского берега. Судьбу варзужан-недоимщиков разделили Кашкаранцы и Умба. В Порьей Губе Басаргу Федоровича озлили чернецы из Кокуева монастырька, укорившие разбойного дьяка в немилосердии. От монастырька осталось пепелище, с которого монахи пошли куда глаза глядят.

В Кандалакше Басарга продолжил взыскивать долг, к той поре уже многократно превзойденный добычей с терских сел. Вся эта сторона Поморья была записана им в ответчики за изменников и заговорщиков варзужан.

С Никольского кандалажского монастыря опричные рассчитывали отменно поживиться. Обитель была не бедна — с царских грамот владела вотчинами и солеварнями, имела приписной тягловый люд, сам государь прежде жаловал ей дары. Отнять те дары теперь было не в грех, считал Басарга Федорович.

Разбойный дьяк подошел к монастырю как завоеватель, с полусотней вооруженных опричников. Снесли ворота, переполошили насельников, выдернули из кельи настоятеля, старого-престарого Феодорита. Перерыли вверх дном ризницу, но то, что нашли в ней, не похоже было на монастырскую казну. Тогда приволокли келаря, привязали к опоре деревянной звонницы. На глазах у ветхого Феодорита стали пытать келаря о казне. Отрезали один за другим оба уха, вынули ножом глаз.

Феодорит молился, ни слова не обращая к опричным. Кто-то вспомнил и объявил Басарге, что этот монах — тот самый, которого царь лет десять назад отправлял в турецкую державу, дабы вытребовать задним числом у патриархов восточных Церквей соборное благословение на царский чин для русского государя. Греки после того прислали в Москву и благословение, и книгу царского венчания, а Феодориту было жаловано из московской казны немало серебра.

Упоминание о царской щедрой милости к игумену ныне опального монастыря привело Басаргу в большое раздражение. На чуть живом келаре разодрали подрясник и лоскутами стали снимать с тулова кожу. Самого Феодорита разбойный дьяк схватил за бороду, дернул, повалив на колени.

— Ладно, старик, казну мы и так найдем. А твоего казначея отпущу живым и остальных не трону, если дашь свидетельство на Филиппа-митрополита. Подтвердишь, что Филипп предавался содомскому греху, тогда оставим твой монастырь в покое.

— Не знаю такого греха за Филиппом. А казны, которую хотите, нет в моем монастыре и не было. Серебра царского я взял немного, и то убогим роздал.

Басарга в ярости бросил игумена наземь. Келаря по его знаку прикончили. Опричные рассыпались по обители, потоптав лежащего Феодорита.

Аверкий не спешил присоединиться к ним в грабеже. Он остался один на один со стариком, кряхтевшим в дворовой грязи. Подошел, опустился рядом.

— Скажи, чернец, отчего тут все грудью встают за Филиппа? Или себя святыми мните, что даже напрасной смерти не боитесь, или его святым почитаете?

Феодорит медленно поднялся на ноги и побрел к обезображенному трупу келаря у столба. Он взял голову замученного монаха и поцеловал в лоб.

— Ответь, чернец! —