Великая и Святая Русь - Борис Львович Васильев

Истратов прикрыл лицо руками, склонился еще ниже. Плечи дернулись в сухом судорожном плаче.

— Когда слух прошел, будто на Новгород идет с опричным войском сам царь — гадали, по каким грехам это на нас... Судили-рядили — погневает государь, казнит кого, а кого и милует. Кто ж знал, что не царь християнский на нас ярость точит, а сам сатана в царевом обличье.

Аверкий хотел было пресечь столь лютую брехню... но промолчал.

— Видал я вас, опричных. Как вы бешеной песьей стаей людей рвали на улицах, во дворах... На Волхове видал, как лед от теплой крови таял. А брошенных живьем в прорубь бердышами добивали, руки им, за лед цеплявшиеся, рубили, по глазам секли... Баб за космы волокли, девок нагих по снегу, как кобылок, плетками гоняли... Метался я средь дворов, у реки, не знал, как до дома своего живым добраться... На холопа микешинского налетел. Тот, обмирая, поведал, как Проньку на бердыши вздели. Матрена, жена его, дочерь моя, в тягости ходила... Не стало ни Матрены, ни ребятеночка. Осквернили ее, да тут же и задавили... На свой двор так и не вошел. От ворот увидал Гаврю, на красном снегу лежал. Волосы шелковые разметались, руки раскинуты... Аксинья рядышком легла, у крыльца-то. В хоромах буйство, опричным веселье — чужим добром поживаться. Едва ноги унес — углядели меня, бесы, погнались. Сховался... К ночи добрался до Заболони. Младшую дочерь живой обрел, у тетки гостила. Взял ее в охапку, коней — и в бега...

Аверкий поднялся с бочки, прошелся. Хотя все рассказанное он и сам видел, но от услышанной повести повеяло внезапной жутью — будто только сейчас стало внятно, что сотворили там, в Новгороде, и проняло до самого донышка.

— Бежал прямиком на Мурман?

— А куда нам деться-то. Был в Колмогорах старый двор, еще дедом Акинфием ставленный. Так опричнина там, в Колмогорах-то, двор забрали.

— Здесь чем живы? — Сочувствия к пленнику Палицын не испытывал. Но о беглом боярском сыне следовало знать все.

— Торговлишкой, — блекло и безразлично ответил Истратов. — Иноземцы голанские прикащиком взяли. Зиму в Коле пережили, на лето сюда. Про тебя дознался, душа вскипела. Уж коли и сюда добрались кромешники, то не будет мне житья. Не ужиться мне с тобой тут, волк опричный, такая мысль-то у меня была... Да теперь уж что. Не я тебя, так ты меня, вот и исход делу.

Аверкий кликнул из-за двери амбара сторожевого и сам направился к выходу.

— Что сделаешь-то со мной? — вслед ему удрученно вопросил пленник. — В губную избу на Двину отправишь? Или сам казнишь?

— Подумаю. — Палицын не обернулся. Сторожевому приставу из стрельцов велел: — Руки развяжи. Кто из монахов придет башку ему перевязывать — пропустить.

Сон этой ночью пропал без следа.

* * *

— Аверкий Иваныч! — бодро громыхнуло от клетской двери. — Тут до тебя баба просится.

Голова была дурной от бессонницы, точно налита свинцом.

— Какая еще баба...

— А из диких, лопарка, — объяснил стрелецкий караульный со двора Гришка Черлень. Холоп где-то, наверное, дрых. — Лопочет, будто нужон ты ей. Будто-де прислали ее мерку с тебя сымать. Пустить, что ль? Аль ты не в духе?

Палицын протяжно зевнул во весь рот, нашарил на полу сапог.

— Ежели молодая и смазливая, так пусти. А страшна — прочь гони.

— Понял, — расплылся в ухмылке Гришка и исчез за дверью.

Лопарка оказалась молодой, с чистым пригожим лицом. Правда, голову клонила книзу и взор не подымала, словно робея показаться. Волосы были спрятаны под кожаный чепец, но смешная светлая косица торчала над плечом. Коверкая русские слова, она сказала, что будет шить ему зимнюю одежду из оленьего меха. Быстро выхватила из поясного кармана длинную жилу и приступила к нему. Аверкий дал ей измерить себя — плечи, руку, тулово. Удивленно рассматривал ее, гадая — женка или девка? Кто их поймет, диких-то. Но отчего-то не отпускало ощущение, будто и раньше видел ее где-то.

После каждой мерки, лопарка затягивала на жиле узелок. Присев на колени, она взяла его ступню. Аверкий плюхнулся седалищем на ложе, поедая ее неспокойным взглядом. Измерив ногу, девка неожиданно уставила на него светлые глаза, лукаво улыбнулась.

— Ты?! — ошарашило Палицына. — Это ты?!

Он протянул к ней руку, коснулся лица. Она, как кошка, потерлась щекой о пальцы.

— Я думал, ты бесплотный дух, — еще не веря во встречу наяву, потрясенно проговорил Аверкий.

— Как ты лежал с бесплотный дух? — хитро спросила нойда, поводя головой и разглядывая его, как в самый первый раз.

— Я... — Ее простодушное любосластие совсем запутало Палицына. — Не знаю.

— Помнишь, что обещать ты?

— Что я обещал?

— Отдать мне круглый желтый железо. Оно не твой, его родила моя земля, Саамеэдна. Я возьму, и у тебя все хорошо, больше нет беды.

Аверкий оттолкнул девку. К сердцу и к горлу подступил гнев.

— Ты ведьма, — резко бросил он. — Блазнишь меня своим колдовством, а я во Христа верую. Ничего тебе не отдам. Убирайся!

Девка на карачках подползла ближе к ложу, глянула снизу вверх.

— Нойда не блазнишь. Я знаю правда. Тебя будет опасность. Я помогу.

— Опасность? — переспросил он презрительно. — Какая тут опасность. Один дурак был, да и тот не сумел убить, как грозился.

— Обернись... туда. — Девка кивнула на угол клети.

Аверкий, похолодев от тревожного чувства, с трудом двинул вдруг занемевшей шеей. И когда увидел, одеревенел уже весь. В темном углу, куда не падал свет из ближнего окна, стоял человек в синем камчатом зипуне, подпоясанный серебряным наборным поясом старинной выделки. В волосах у него сединой белела старость, а на горле под короткой бородой багровела широкая полоса.

— Отдай ей, что она хочет, — с тихой мукой в голосе сказал он.

Аверкий, сглатывая страх, не смог вымолвить ответ.

— Не узнал, что ли? Дед я твой, Афанасий Палицын. Вишь, — он повел ладонью по шее, — как оно. Этой самой цепью... А ты добром отдай. Она все равно возьмет, хоть лихом.

— Откуда ты?.. — выдавил Аверкий.

— Оттуда. Горячо там. Устал как собака, спасу нет. Хоть на чуть отпустило, и то... А ты не мешкай, ежели не