Великая и Святая Русь - Борис Львович Васильев

— Я чернец по своей воле, — повернулся к нему старец. — А на тебя рясу наденут против твоей воли и повезут куда не хочешь. Тогда задашь свой вопрос Филипповым костям.

Аверкий решил, что у старика помутился разум. Но напоследок обличил его:

— Зачем не разрешил келарю говорить про казну? Он же из-за тебя молчал, я видел! Из-за тебя он убит!

— Кто убил его, Бог видел и знает, — ответил Феодорит, пройдя мимо Палицына. — Приспела ему смерть, созрел для иной жизни. В послушании дух испустил... Тебе и твоим такой подвиг неведом... А казны-то нет никакой у нас.

Но чем откупиться от грабежа у старца все же нашлось. Он пошел к Басарге и говорил с ним о чем-то. Разбойный дьяк отдал опричным приказ убираться из монастыря и оставить все взятое. Разоры, правеж, иное насилие прекратились и по всей Кандалакше. На казенном подворье, где жили сборщики дани с лопской земли, загодя сбежавшие на Мурман от опричной грозы, по подсказкам Феодорита в самом дальнем закуте подклета подняли напольные доски, вскрыли подземную кладовую, извлекли тяжелый окованный ларь на замке. Что в том ларе, Басарга Федорович не показал никому.

В ту же ночь казенное подворье, занятое под жилье опричными, вспыхнуло внезапным огнем и сгорело дотла. Насмерть перепуганные странными видениями на пожаре государевы псы с утра погрузились в лодьи и убрались из Кандалакши.

* * *

— Я и в новгородской резне был, — с жаром рассказывал Аверкий, сидя перед старцем в келье, — в крови там умылся. А перед Новгородом с царским палачом Малютой Скуратовым в Тверь ездил. Малым отрядом в Отроч монастырь прискакали, где Филипп в опале за приставами жил. Там его Малюта и задушил, и сразу в могилу велел монахам зарыть. Нам молчать приказал под страхом смерти... Потом на Москве казни были... Я, отче, — в глухом отчаянии промолвил он, — в опричнине все потерял. Отца, жену, сынов малых, дом... все у меня Бог отнял... А думаю теперь, что возмездие это нам за Филиппа — Москва-то сгоревшая. Я тогда, как и все, зол был на Филиппа за его обличения, за то, что царя нудил опричнину отменить. А нынче вижу его святость. И в тебе, старче, вижу другого Филиппа... А на Руси святости нет более. Верно, только здесь, на краю земли, и осталась она.

— Во мне святость не ищи, — качнул белой головой старец. — Там, куда послан, найдешь ее, у Трифона, начальника печенгского монастырского житья. Говорить с ним будешь, так спроси, сколько он крови невинной пролил в давние годы. Коли ты о Басаргине правеже поминал, ответь, знаешь ли, что было в сундуке, которым я откупил у вашего разбойного дьяка Кандалакшу со всеми ее людьми?

— Не знаю. А что там было?

— Золото. Трифон в свои атаманские годы это золото в Норвеге награбил и спрятал. Я о том от него знал, да не знал, к чему это грабленное золото применить. Вот и сгодилось... грабленным грабителей насытить...

— Как же — кровь лил, грабил и святым сделался? — недоумевал Палицын.

— Прощение от Бога, не от людей... Люди-то, живые, могут и не простить.

— Царь наш тоже реки крови льет и прилюдно в храме кается. Истово кается! Только где ж тут святость? — Аверкий не понимал старца и хмурился. Но вдруг вспомнил московские внушения: — Разрядный дьяк говорил, будто царь весьма почитает печенгского Трифона как святого. От тех пор почитает, когда Трифон перед царем в его палатах предстал и царские пожалованья из Москвы для своего монастыря унес.

— Может, и рассказал Трифон царю о своей жизни... — покивал старец. — Сердце царево в руке Божьей. Однако и сердце Филиппа, церковного пастыря, было в руке Господней. Если один стал насмерть бороть другого...

Договаривать свою мысль он не стал. Аверкий додумал сам: не хотел и не мог Феодорит предавать царя словесному суду. Старый монах меж тем заговорил совсем об ином:

— Знаешь ты, чадо, каково в Литве православным жить? Зачем стремишься туда? Кому служить станешь? Ляшскому королю-латыннику?

— К князю Андрею Курбскому в службу пойду. Он честен и благороден.

— Князь Андрей, с Руси бежавши, литвинскую закваску воспринял, — возразил Феодорит. — Ожесточился душой, умом разрыхлился, верою ослабел.

— Откуда о том ведомо? — усомнился Палицын.

— Присылал он мне грамотку из Литвы, писал, как живет, чем дышит.

— Ты знаешься с Курбским, отче?!

— Он был мне духовный сын, — с тихой печалью сказал старец. — Я подвизался тогда в ярославском Спасском монастыре, там его родовая вотчина рядом была.

— Так мне тебя сам Бог послал, отче!! — возбужденно обрадовался Палицын. — Дай мне письмо к князю Андрею! Своему духовнику он не откажет, примет меня на службу, доверит...

Феодорит, поднявшись, подошел к нему и положил ладони на голову Аверкию.

— Благословляю тебе умереть на отеческой земле.

Перекрестил ему макушку, впечатывая персты, и вернулся на место. Палицын был поражен. Возбуждение прошло без следа, он сидел подавленный и притихший.

— А ведь ты мне монашью рясу пророчил три года назад, отче. Теперь смерть предсказываешь?

— Смерть твоя далеко. Но увидишь и худшие времена... когда царей будут свергать и убивать, когда пойдут войной все на всех. И сам однажды нового царя объявишь...

— Царей... убивать?.. — в смятении пробормотал Аверкий. — Как можно в такое поверить?

— А в то, что твоя невеста ждет тебя там, куда плывешь, поверишь?

— В это тем паче не верю... — Палицын осекся, подумав о дикой девке. Не на это ли намекает старик? Он вдруг решился на исповедь: — Я не знаю, кто она, отче. Приходит ко мне... бес ее знает, во сне или наяву. Виденья темные... похотные соблазны. Она говорит, будто ей нужно... нужно от меня вот это.

Он торопливо расстегнул кошель и извлек завернутую в тонкий бархат круглую золотую гривну на золотой цепи.

— Откуда она у тебя? — Феодорит не притронулся к золоту.

— От отца. Этой цепью был задушен в Колмогорах мой дед Афанасий Палицын. Я не знаю, что это.

Старый монах долго не отвечал, задумавшись.

— Нойда — это кто, отче? Она говорит, эта гривна — ее. И она помогла мне... помогла отогнать свеев от Соловца.