Великая и Святая Русь - Борис Львович Васильев

— Как послал?.. — По виску ползла холодная капля пота.

— Скорым изгоном послал. Бачурины на тебя наклепали, и старосты колмогорские подписи поставили на поклепной грамоте. Донесли, будто ты под хмелем у них в дому изменное намеренье высказывал... Бежать-то в Литву не передумал?

— Откуда ж они... Да не был я у них в дому-то! — Аверкия трясло от ярости, загнанной глубоко внутрь ледяным страхом.

— Еще человек, от царя посланный, на Соловецкий остров поспешает. Велено ему обыск делать, не было ли у тебя и монахов сговора со свейскими людьми, что на кораблях приходили. В помощь ему станет дыба, на которую тебя подвесят... А ты не жди. Хотел от царя бежать — беги. Немцам серебра дай, на корабль к ним сядешь. Через три моря в Литву доберешься... Прощай.

Дед Афанасий отступил на шаг и пропал в стене.

Девка тронула оцепенелого Аверкия. Он вздрогнул.

— Ведьма! Зачем ты это сделала?

— Ты поверил, если бы я сказала, а не он?

Палицын сжал зубы и зверем глядел на нее.

— Он не все говорил. — Нойда положила подбородок ему на колено. — Чудь идет в нагон на Трифона. Большой нагон. Их лодки у Инариярви, скоро выйдут на Паэсйок. Они идут убивать и пленить рууш, будет кровь и огонь, много добычи для чуди.

— Откуда знаешь?! — Он схватил ее за жидкую косу.

— Нойда всегда знаешь. — Она смотрела так преданно, по-собачьи, что он не усомнился. Отпустил ее. — Я помогу тебя. Спрячу от слуг твоего царя, и не найдут никогда. Или с тобой прогоню чудь. Ты побьешь их... За это отдашь мне мое. Желтый железо.

Аверкий отстранил девку и тяжело поднялся, как во хмелю.

— Думать буду. Уходи.

— Приду завтра, — обещала нойда.

9

Палицын спрыгнул с высокого камня в подножии каменного увала. Сверху, как с дозорной башни, далеко просматривалась пазрецкая глушь: река и гремящий порог, дальние сопки позади лесов, скала, перегородившая ниже песчаный берег, ельники, лиственные рощи, каменные взгромождения. И неожиданно — церковный сруб с шатровым верхом среди расступившегося векового сосняка. Борисоглебская церковь, поставленная Трифоном, пустовала — служили в ней с осени до конца зимы, когда лопари жили в зимних погостах, а летом по редким праздникам.

Весть о свеях подтвердилась. Пока Палицын думал и медлил, ее примчал в монастырь на оленях лопский охотник, видевший длинные свейские лодки у берегов большого озера Инариярви. Время раздумий миновало, решение вызрело. Палицын собрал своих людей. С мурманскими охочими вышло семь десятков. Монастырь дал карбасы, на них прошли из Печенгской губы в устье Паз-реки. Пешим ходом по берегу волокли две версты пушки, несли на себе снаряжение.

Место, лучше которого не придумаешь для засады, подсказал Трифон. Пазрецкий порог-падун был преградой, обходили его всегда берегом. С лодками на волоке, безоружные, не ждущие опасности, свеи будут беззащитны, как дети, против пушек, заряженных дробом, стрелецких пищалей и луков охотников. Пушки и стрельцы надежно скрыты в елях, ракитниках, меж валунов. Внезапный огнепал как гром в чистом небе посеет среди врага страх, сутолоку, обратит в бегство. Охотники выйдут свеям в лоб и в тыл, будут добивать.

Если только кто-нибудь не предупредит их о засаде...

Скоро они появятся. К вечерним теням или наутро — Аверкий знал наверняка, нойда нашла способ сообщить. Он кликнул холопа, распорядился. Подозвал Ивана Ногавицу, пушкаря Кирика Ратмана, еще двух стрельцов. Отдал указания и старшим вместо себя назначил Ногавицу. Коротко изложил свое намеренье — пойти на дальнюю сопку, с высоты высмотреть свейскую рать, чтоб быть готовыми наверняка. Оттуда, пока свей далеко, подаст знак огнем.

Ногавица хмуро не согласился.

— Зачем тебе самому идти, Аверкий Иваныч? Отправь меня или Гришку, а то обоих. Засиделись тут, ноги размять.

Палицын повторил приказ.

— Ну хоть один не иди, с собой кого возьми!

Аверкий возразил, что идет не один, а с холопом. Ногавица в запале бросил шапку оземь.

— Что хошь делай, Аверкий Иваныч, а я с тобой пойду.

— Ты останешься, — холодно осадил его Палицын. Затем, подумав, кивнул Яшке Замятне: — Ты пойдешь.

До сопки было версты четыре. Споро шагали втроем по открытым мхам и луговинам, сквозь сосенные перелески и березняки, через поросшие лишайником скалы. Иногда, теряя в лесу направление, выходили к реке и снова заглублялись.

— А ну как свеи-то наш огненный знак тоже заметят? — осенило в пути Яшку.

— За лопинов примут, — угрюмо отозвался Спирька. Ему это путешествие тоже не нравилось.

У подножия сопки, укрытого редким лесом, Палицын остановился. Спирька развел костер, распотрошил подстреленного утром зайца. Замятня, повеселев от запаха жареного мяса, рассказывал стрелецкие байки. Аверкию было неспокойно на душе. Он уходил, возвращался, бросал в ствол березы нож, топтал подлесок и молчал. Спирька поглядывал на него, сопел, но тоже ничего не говорил. Замятня старался за троих.

Оказавшись позади сидящего в траве стрельца, Палицын быстро подошел и ударил рукоятью ножа по височной кости. Замятня без звука опрокинулся навзничь. Аверкий стоял над ним, словно в растерянности. Подошедший Спирька нащупал на Яшкиной шее жилу.

— Живой покуда. — Он глянул вопросительно.

— Что смотришь, прикончи! — яро крикнул Палицын.

Холоп подхватил брошенный ему нож, но докончить дело не решался. Рука подрагивала то над сердцем, то над горлом.

— Не в помочь вам Бог, христьяне!

Спирька с испугу выронил нож. Аверкий порывисто шагнул вперед, схватясь за саблю. Из-за раздвоенной сосны выступил, хромая, сморщенный старичок в ветхом монашьем подряснике и с палкой-посохом в руке.

— Ты откуда такой, отец? — Спирька стыдливо толкал ногой в траве нож — с глаз долой.

— При церкве обитаю, при Борисе и Глебе. В монастыре Гаврилом рекут, но ты, — чернец кивнул воинскому голове, — зови Скрябой. Одного мы с тобой духа.

— Врешь! — разозлился Палицын. — Церковь пуста стоит, никого при ней нет, я сам проверил!

— От, знать, хорошо в землю зарылся, — довольный, сказал монах, — коли ты мою нору не приметил... А я гляжу, ты, служба, делом занят. Только помогать-то тебе не стану.

— Да кто б твоей помощи просил, старик! Сидел бы в своей норе, зачем вылез?! — Аверкия душила бессильная злоба пополам с обидой. — Зачем нос свой суешь, куда не просят?