Великая и Святая Русь - Борис Львович Васильев

удавили. Больше охотников царю перечить не нашлось. Держава московская в руки злобесному правителю отдана, а у нас все то же — жрут, блудят, воруют. Что ты на опричнину киваешь, Иван Григорьич. В земщине все то же, только скрытнее, осторожнее, трусливее, чтоб не пойман — не вор...

Аверкий, задохнувшись от внутреннего своего гнева, припал к чарке. Старый в задумчивости двигал морщинами на лбу.

— О чем думаешь, Иван Григорьич?

— А думаю я, сынок, — с оттяжкой произнес посол, — вот о чем. Что говоришь ты мне все это для того, чтоб я, старый остолоп, разомлел от твоих откровений да распустил язык, как баба. А уж потом натравить на меня своих дружков, псов опричных, и на клочки покромсать...

От резкого удара кулака о стол подпрыгнули чарки и бутыль едва не опрокинулась. Аверкий, встряхнув отбитой рукой, почти с ненавистью дышал в лицо Старому.

— Я. За то. Что понял все это, — едва сдерживаясь, чеканил он. — Двумя своими. Младенцами заплатил. — Слова сквозь стиснутые зубы проталкивались с трудом. — А ты!..

Напряженно игравшее мышцами злое лицо его вдруг расслабилось. Посидев молча, он продолжал, уже спокойно:

— Через седмицу, как мы на Поганой луже в Москве порезали на куски большого дьяка Висковатого и сварили кипятком земского казначея Фуникова, и других сто двадцать вырезали... а потом жен и детей их до полусотни казнили... так и сгорели мои сынки в лихорадке. Бог наказал. Первому полтора года было, младшенький только народился. Федосья, жена моя, от горя умом подвигнулась... Теперь третьего носит. Велел домашним следить за ней, как за дитятей неразумной. Родит — авось посветлеет умом. Ты, Иван Григорьич, — Палицын в упор давил взглядом на посла, — можешь представить, как это — две седмицы каждую ночь насиловать собственную жену, чтоб забрюхатела? Рот ей зажимать, когда она орет на весь дом, руки бабе заламывать... от срама себя люто ненавидеть...

С шумным вздохом старик поднес ко рту чарку и осушил.

— Немца Гилмора-то откуда знаешь? — примирительно спросил он.

— Кого?.. — будто очнулся Палицын. — А, этого. В опричных он ходил, наемный стрелок. Только тогда он был Генрих Шульц из амбуржских немцев. Теперь стал со скобленой рожей и из аглицких немчинов. Не признается. Но я его желтые кошачьи глаза хорошо помню... Сбежал... Не поймали. Здесь, выходит, пристроился. Да и плевать на немца. Пускай живет, как хочет...

— Не плевать. — Старый качнул седой, коротко стриженной головой. — Гилмор этот к настоятелю здешнему все ходит. Выпрашивает у него знающего кормщика, чтоб на Обь-реку аглицким кораблям путь показал. Игумен Герасим отбрехивается как может. А мне так объяснил: поморы на словах иноземцам путь рассказывают, но пройти по нему нельзя из-за льдов на море великих. Сами-то поморские мужики иным путем на Обь ходят — где морем, а где реками и волоком через матерую землю... Для чего я в Норвегу послом плыву, знаешь? Договариваться с варягами, чтоб границу между ими и нами в лопской земле прочертить. Спорам конец положить. Уж больно много варяги государевой нашей земли хотят... А теперь слушай внимательно, господин воинский голова. Аглицкие или другие немцы все равно когда-нибудь путь до Оби и далее найдут. И придет нам тогда время уже к ним ездить, как я теперь к норвежанам, землю с немцами в Обдории и Мангазее делить. Вот чтоб не было того, нынче же надо поставить им преграду.

— Так я ж в другую сторону плыву, — недоумевал Аверкий. — За тобой почти. Зачем мне все это сказываешь, Иван Григорьич?

— Хочу, чтоб ты поведал про это опричным думным дьякам, — вздохнул Старый. — Меня-то, земщину, там слушать не станут, окромя того, что до моего посольского дела касается. А то и помру в дороге, либо море похоронит.

— Обещать не могу, — подумав, сказал Палицын. — Год на Печенге-реке жить буду.

— Не обещай. Ты сделай.

Они стукнули чарками.

3

Сенная дверь громыхнула, впустив нового гостя. Это был молодой еще человек в европейском платье, со шпагой на боку, с бородой норвежского шкипера и аккуратной голландской щеточкой усов. Оглядев помещение, занятое столами, скамьями и мирно беседующими за кружкой-другой людьми, он уверенно выбрал стол в дальнем углу корчмы.

— Эй, хозяйн! — крикнул он по-русски, скинув на стол шляпу и усевшись. — Мера хлебный вино и пойда!

— Доброго здоровьичка, мистр Симон! — как хорошего знакомого приветствовал его корчмарь, содержатель единственной в Коле питейной избы, чьими завсегдатаями были норвежские, голландские, брабантские моряки и торговые люди. — Сей же миг сделаем!

— А вы здесь знамениты, Салинген, — заговорил на фламандском наречии человек, сидевший за этим же столом напротив и неторопливо смаковавший рейнское вино.

— Это входит в мои обязанности, — с располагающей улыбкой на том же языке ответил Симон ван Салинген, секретарь и агент Антверпенской торговой компании. — Я завожу дружбу со всеми, кто может быть полезен. Со старейшинами поселений, с русскими попами и сборщиками пошлин, с купцами и простыми рыбаками. Русские любят усаживать за стол гостей, и от них многое можно узнать, если иметь хорошее здоровье.

Хозяин корчмы поставил перед голландцем кувшин, пару оловянных чарок и большое, вкусно дымящее блюдо с чем-то похожим на серую колбасу.

— Угощайтесь, мистр Симон!

— Что это такое? — заинтересовался блюдом фламандец.

— О! — рассмеялся Салинген, разрезая колбасу. — Это очень полезная штука. Оленье сало в кишках. У местных лапландцев это называется пойда. Русская водка почти бессильна против пойды. Когда нужна пьяная беседа, но трезвый ум, лучшего средства нет.

— Вот как. А мне подумалось, что вы просто хотите напиться.

— Нет. Скоро тут появится Уильям Гилмор из лондонской Московской компании. Я назначил ему встречу.

— Вы рисковый человек, Салинген. Не боитесь встречаться с англичанином в питейном доме? Вас могут увидеть. Не думаете же вы, что он приплыл в Мальмюс просто развлечься. Он наверняка с кем-то встречается здесь, и за ним могут следить.

— Если хочешь что-то хорошо спрятать, — подмигнул Салинген, — положи это у всех на виду.

Его собеседник на минуту задумался.

— Хорошо. А теперь выкладывайте. Состоялся ли разговор?

Салинген закивал, прожевывая лапландскую сальную колбасу.

— Иакова Строганова застать не удалось, он уплыл из Колы... из Мальмюса два дня назад. Но я имел долгий доверительный разговор с управляющим