Великая и Святая Русь - Борис Львович Васильев

— Любишь меня? — спросил чуть погодя, проявив наконец интерес к ее старательной заботе.

— Так ты рази спрашивал про то, боярин, когда меня за мякоть-то хватал? — с бойкой усмешкой отозвалась девка.

— Теперь спрашиваю.

Она сильно тряхнула простоволосой головой, сдула завесившую лицо русую прядь.

— А люблю! — сказала решительно. — До смерти-от люблю. Ни с которым из молодняка тебя не сравню, Афанасий-свет Иваныч. Каждую-то морщинку твою да сединочку в голове люблю и жалею. А ишшо ребеночка от тебя в охотку бы родила. Афонюшкой тож назвала б.

— До смерти, говоришь... Ребеночка... — Палицын вдруг задышал прерывисто. На коротко стриженных поседелых висках снова выступили капли пота. — А жизнь свою отдала б мне?

— А на кой тебе жись-то моя? — взыграла девка голосом и бровями. — Ить замуж не возьмешь, боярин. На что я тебе, поморска сирота. Выдал бы меня опосле за служильца какого ни то, тем бы и миловал.

— Надо! — Он повернулся обок, оперся на локоть. Уронив голову, громко, с натугой дышал. — Коли спрашиваю... Раз до смерти любишь, то и себя отдашь.

Палицын схватил ее свободной рукой за плечо и резко наклонил к себе.

— Ha-ко, да ты горишь-от весь, Афанасий Иваныч! — всполохнулась девка, почуяв его жар.

Он повалился на спину, привлек ее и горячечно вдунул в ухо ледяные слова:

— Мертвое лопское требище оживить... кровью человечьей... Коли любишь, так согласишься...

Девку страхом отбросило на другой край ложа. Поджав заголившиеся из-под сорочицы ноги, она мотала головой:

— Не ты... Лихоманка тобой говорит... Ой, лихо-лишечко, боярин-то батюшка захворал... А я сейчас, я быстро... за лекарем пошлют... Да баньку тебе, выгнать-от из тела костоломку с лихоманкой...

Девка сползла с ложа на пол и шарила вокруг руками, не сводя с него глаз. Палицын все это время, пока она собирала рубаху, сарафан да чоботки, глухо, через силу хохотал. Затем смех перешел в кашель и воронье карканье, а полуголая девка в одном исподнем, прижимая к груди одежу, метнулась в сени.

* * *

Горловина моря почти осталась позади, и команда норвежского шнеккера выдохнула с облегчением. Русский лоцман Иван более всего предупреждал о коварстве Горла, где велика опасность сбиться с пути во внезапном вязком тумане, пропороть бок о запоздалый ледяной торос или же нечаянно попасть в переменившуюся воду, которая насадит на мель либо вынесет, как пробку из бутылки с игристым вином, в такие чертовы дали океана, откуда нет возврата. О дальнейшем пути в море до самого Колмгарда русский не столь заботился — не было б лишь зеленухи, как здешние береговые жители прозывают штормовые валы. Даже о ветре ему не нужно беспокоиться — три десятка гребцов не дадут шнеккеру болтаться на месте, если обвиснет парус.

— Вон с теми крестами на угоре поравняемся, хер Хагстром, и будем забирать влево, к Зимнему берегу. Оттуда рукой подать до двинских рукавов.

Сколько ни пытался Магнус Хагстром разглядеть кресты на далеком высоком берегу, который остро ломающейся линией тянулся справа, ничего не увидел.

— Зачем русские ставят столько крестов на море?

— Да как же. — Лоцман Иван снял поморскую шапчонку и потер макушку. — Иные место обозначают, чтоб кормщику примету в пути дать. Иные на опасность указывают, мель там либо скалу подводную. Иные ж по обету ставлены, где спаслись души человечьи от морского гневу. По тем, кого море взяло, тоже в поминанье ставят, вместо могилок. А оно, море-то, почасту свою дань берет...

Хагстром, прямой потомок викингов, брезгливо улыбнулся, услышав, что русское мужичье, возомнившее себя мореходами, помногу гибнет в соленых волнах. Настораживало его в этом заливе, который московиты зовут Белым морем, совсем другое. То, о чем лоцман Иван не знал, а если знал, то не хотел говорить. Смутные ожидания норвежца произрастали из древнего названия, которое дали этим водам викинги. Гандвик— залив чудовищ, колдовской залив. Однажды в таверне он подслушал пьяный разговор рыбаков. Они пугали друг дружку россказнями про гандвикских и лапландских призраков, неупокоенных мертвецов, которые во множестве встают из могил по берегам и топят проплывающие мимо корабли. Все это, конечно, басни, полагал Хагстром, но родились они не на пустом месте. Бьярмаланд и его Колдовской залив, должно быть, таят в себе немало темных тайн, а бьярмийскими колдунами из дикого лаппонского племени интересуются даже при королевском дворе.

Русский лоцман меж тем неотрывно глядел вперед, озабоченно хмурясь. Посмотрев туда же, Хагстром понял, что море меняет настроение и скоро их накроет если не штормом, то большим непогодьем. Берег скрыло серой пеленой, а дальше в море прямо по курсу шнеккера стремительно разрасталось мглистое пятно. И даже не пятно, а темный столб до неба.

Ветер, дувший в корму, крепчал, на тугих парусах можно было выбивать дробь. Шнеккер несся над растущими волнами как чайка. Капитан отдал приказ убирать паруса. Лоцман Иван убежал на нос — клочья тумана уже плавали над кораблем и видимость падала.

— Как это возможно, — Хагстром подошел к капитану, — ветер дует в ту сторону, а туман движется ему навстречу?

— Что вы хотите, Хагстром, — сквозь зубы пробормотал капитан, накинув на голову колпак от дождя. — Это же Гандвик.

— Это что-то объясняет? — вздернул брови потомок викингов, тоже кутаясь в морской плащ.

Хлынувший с неба ливень придал его удивлению еще больше остроты. Туман не смывало дождем, не сдувало ветром.

Шнекерр, сбросив ход, почти вслепую переваливался на волнах. Гребцы спрятались под запасной парусиной, несколько человек из команды напряженно застыли на своих местах. Русский Иван, держась за борт, снова перебрался с носа к Хагстрому и капитану.

— Сколько слышал про него, а ни разу не видал, — переводя дух, сообщил он. — Никакой опасности, хер Хагстром, непогодь скоро сойдет.

— Про что ты слышал, Йоханн?

— Сейчас сами увидите. — Лоцман поднял палец и стал вглядываться в серую рваную занавесь дождя и тумана. — Уже слышно. Близко идет.

Хагстром и капитан в недоумении последовали его примеру — напрягли слух и уставились за борт. В самом деле сквозь грохот волн и скрип корабельного дерева стал различим звук, похожий на человечий голос, то ли мычащий, то ли поющий. Сделалось немного светлее, дождь с