Великая и Святая Русь - Борис Львович Васильев

Расселина или лаз в пещеру, которые велел искать двинский управитель, никак не обнаруживались.

— И чего в той печоре? — недовольно ворчали служильцы. — Лопское тайное требище с золотой бабой?

— Выше бери, Некрас. Гробница ихнего самого могучего колдуна. Ежели взять его косточку, ну палец к примеру, да пошептать ему — все желания исполнит, ажно самые страмные.

— Тьфу на тебя, Курля.

— А чо — тьфу? У их колдуны — как у нас, у християн, святые отцы. Поклонился мощам, помолился — тут тебе и помочь свыше, чудо сиречь.

— От колдунов не истинные чудеса, а кудесы, понимал бы чего, маракуша.

— Это кто маракуша?.. — оскорбился Курля. — Сам-то...

Сзывающий крик Палицына прекратил дрязгу. Афанасий Иванович вборзе раскидывал роговую кучу возле сейда. Перепутанные ветвями, рога поддавались туго, но добавочный десяток рук справился с делом быстро. Мрачно зазияла щель в аршин шириной и сажень длиной. Сунули в нее запаленный факел. Дна пещеры свет не достигал, но брошенные камушки говорили, что дно есть и не так глубоко. Дух из расселины поднимался тяжкий, мерзостный.

Спускаться на веревке выпало Некрасу, однако тот заартачился.

— Не полезу! Вдруг там змеи? Либо еще какая тварь неведомая. Сожрет, не подавится.

— Вход в геенну подземную! — подбавили страху служильцы.

— Лезь! — гаркнул Палицын.

— Курля, ты смелый идолов щекотать. Слазь, погляди. Вдруг впрямь колдунские мощи найдешь. Так ты нам палец от них принеси.

Но и Ванька Курля не захотел, цыкнул на умника. Палицын взбеленился не на шутку.

— Полезай, скотина, не то сброшу в море!

— В море-то всяко лучше, чем в адскую пасть. — Некрас покосился на обрыв. — А ты, боярин, сам-ко слазь, посмотри, чего там, а мы так за тобой.

Пудовый кулак Афанасия Ивановича опрокинул наглеца навзничь. Руками служилец еще пытался ухватиться за края расщелины, а спиной уже падал в пустоту. Недолгий и страшный крик оборвался глухим стуком о дно пещеры.

Четверо в медленном ужасе потянули с голов шапки, перекрестились.

— Некрас! Некра-ас! — орали в пещеру, еще надеясь, что смерть обманулась.

Один стал наскоро обвязываться в поясе веревкой, бормоча: «Богородица, спаси!» В руку взял факел.

Веревку травили, помалу спуская. Кричали: «Федька, что зришь?»

Откуда пришел гул, никто не заметил. Сперва он сливался с волнением моря, но скоро отделился, стал ближе, сильнее, заключил скалу в объятья. Каменистая поверхность под ногами затряслась.

— Что это?! — в страхе озирались служильцы. — Гора трясется!

Веревка задергалась: Федька возвращался. Показалась его голова. Лицо было белое, перекошенное, глаза выпученные.

Скала, казалось, уже не просто тряслась, но шаталась. От гула пополам со свистом ветра закладывало уши. Рассудок заволакивало внезапным безумием.

— Идол! Это он трясет землю!

Курля первым побежал с горы. За ним, не слыша яростных криков Палицына, дернули остальные. Только последний, оглянувшись, заметался — изо всех сил его тянуло прочь от проклятого места, но долг повелевал вернуться. Двинский управитель, страшный в своем бешеном упрямстве, забрасывал зев пещеры оленьими рогами. Федька, сам не понимая своих действий, принялся помогать.

— Что ты видел? — перекрикивая гул и ветер, проорал Палицын.

— Некраса видел, — стучал зубами Федька, таская рога. — Мертвого... Змею видел. Толще моей ноги... Кольцами вилась... И это... блестело чего-то...

— Что?!

— Не ведаю!.. Не змея там была... не змея, — содрогался Федька. — Это хвост сатаны вылез из преисподней!..

Лопское божество со священной скалы вожделеюще содрогалось и гулко хохотало. Люди бежали с его горы, перепрыгивая камни, спотыкаясь и падая, боясь оглянуться назад или увидеть, как впереди разверзается под ногами кромешная бездна...

* * *

Адская пляска каменных гор Мурмана затихла. Гул ушел в землю или утонул в море, и снова стали слышны вопли чаек, бакланов и кайр, вечно несмолкающая грызня волн у скалистого берега. Прянуло в облачную прореху солнце. Снопы света оживили измученные пережитым страхом лица пятерых человек, повалившихся без сил на травяную подстилку.

К ним бежали от походного стана, разбитого у подножья скалистой гряды, что шла вдоль Кольской губы. Землетрус, неслыханный в полуночных краях, напугал всех.

— А Некрас-то где? — Толмач Васята первее прочих заметил недостаток в людях, ходивших на лопское требище.

И первым же стянул шапку, догадавшись.

— Афанасий Иваныч, к тебе, что ли, лопяне... — заметили служильцы. — Подойти-то боятся.

Из-за низкорослого ёрника шагах в ста показывались лопские кожаные колпаки.

— Они давно тут, — удрученно сообщил Васята. — Как ты, боярин, на пахту эту полез, так они всполошились. Теперь небось думают, будто ихнее божество разгневалось.

Палицын поднялся и сделал несколько шагов в сторону робко прячущихся лоплян. Встал, сложив руки на груди. Навстречу ему не спеша отправился лопский мужик в длинной юпе, подбитой черным волчьим мехом, увешанной оловянными и костяными оберегами, среди которых особо приметны были лосьи зубы и медвежьи когти. Колпак мужика был с длинно свисающими ушами.

— Это кебун, — узнал Васята, торчавший позади Палицына. — Имечко у него такое... воронье будто.

Лопарь согнулся перед двинским управителем в низком поклоне и заговорил. В его речи и выражении лица странно смешались наглость и подобострастие.

— Похвалы тебе, Афанасий Иваныч, сыплет, — переводил Васята. — Ты-де велик, бесстрашен и мудр. А за что хвалит, не пойму... Я ж говорил, молвь-то здешня, Мурманска, разнится с терской... Вроде ты чего-то содеял такое, что ему по нраву... О, вспомнил, как его кличут: Карнэсь. И точно — ворон. Глазки-то хищны... и рожа хитра. Божка какого-то все поминает... олмака. Про жертвоприношенье... Сперва-то они боялись, как бы ты чего не сотворил с их идолом... А потом... — Толмач замолк, громко и неровно задышав.

— Что потом? — Палицын обернулся.

Васята со свистом втягивал воздух сквозь сжатые зубы и сильно сглатывал, будто глотку ему подпирала тошнота. В округлившихся глазах застыло отвращение.

— Потом... ты принес их идолу жертву. Бог Каврай принял ее. Ему порато понравилась твоя жертва. Он вернулся на священну скалу. Сейд Каврая больше не пуст... Кебуны могут снова киковать там...

— Я ничего не приносил никакому богу, — равнодушно отверг Афанасий. — Но если они считают, что их божество ублажилось...

— Ты отдал их людоедскому идолу Некраса, боярин, — полуобморочно пробормотал Васята.

— Думай, что брешешь, дубина, — прошипел Палицын.

— То не я... Он так сказал.