Великая и Святая Русь - Борис Львович Васильев

Митрофан встал перед Скрябой, — а про то, как я вслух помышлял, что в ватаге завелся изменник, тоже она тебе донесла?.. И Астафий Кудинов тебе тогда же под руку удобно попался, чтоб мои помыслы опередить и на него вину сложить?

— Наконец-то догадался, — с довольной ухмылкой подтвердил тот. — Это ж я, Хабар, подстроил, чтоб ватага твоя развалилась. Я Кудинова под топор тебе подсунул. Я холопа своего, из тамошней корелы родом, к каянцам на лодке тайно сплавлял. Он их упреждал и на тебя ловушки с ними ставил. Отомстил я тебе, Митрий Данилыч, за спесь твою и жадность. А теперь хочу, чтоб ты мне напоследок и гривенку отдал, и прочее золотишко. Раз уж повстречались мы так внезапно.

— Нет у меня гривны. Выкинул давно. Зачем она мне здесь?

Отшельник отвернулся, чтобы снять связку грибов. Скряба в мгновенье очутился у него за спиной. Митрофан ощутил холодное прикосновение клинка к горлу.

— Ну чего ты упрямишься, Хабар? Ты все равно не жилец. На Руси тебе башку отсекут. К норвегам или свеям подашься — и там твое атаманство не забыли, с живого шкуру снимут. А здесь ты мхом зарастешь, как лопские камни. Отдай золото! Мне оно нужнее... А, дьявол!

Руку с ножом сдавило в запястье будто железными тисками.

— Не зови нечистого, Гордей, он и без того всегда тут.

Митрофан забрал из ослабевших пальцев нож, повернулся к Скрябе. Лицом к лицу проговорил:

— Я не дам тебе ничего. Уходи отсюда со своими дружками и никогда больше не появляйтесь на этом берегу.

Издали долетел заглушенный расстоянием раскат трубящего рога.

— Твои зовут тебя.

Митрофан оттолкнул Скрябу. Тот, зашатавшись как пьяный, не удержался на ногах, свалился у входа в вежу. Рядом упал брошенный нож.

— Я еще вернусь, медведь, — скрежетнул зубами лиходей. — Знаю теперь, где тебя искать. А что известно мне, то может узнать и двинский наместник. Откупись золотишком, Хабар! — Убираясь из вежи, он обещал: — На обратном пути зайдем сюда. Даю тебе срок решить.

Повторный трубный глас рога погнал его к своим.

6

Афанасий Палицын кутался на промозглом кольском ветру в меховую епанчу, наблюдая издали поморских мужиков, разгружавших у становища рыбацкую лодью. Улов мурманской трески сбрасывали в кучи на каменистом берегу, тут же начинали разделку. Рыбины обезглавливали, пластали пополам, потрошили и бросали в бочки, пересыпая слои крупной беломорской солью. Мальчишки-зуйки распутывали длинные, каждый на треть версты, мокрые веревочные ярусы с крючками. Другие гоняли наглых, безумно орущих чаек, таскавших тресковые головы и потроха, но исподтишка норовивших поживиться целой рыбиной.

Унылый поморский быт, который он видел изо дня в день почти месяц, приелся двинскому управителю до отвращения. Но дело, ради которого он томился в крайсветной пустыне, выстужавшей сырыми ветрами человечье нутро, светом своим немеркнущим не дававшей спать ночами, все не двигалось с мертвой точки.

Дошло до бунта. Толмачу Ваське, алтарнику из Кандалакши, заменившему собой монаха Феодорита, напрочь снесло ум. Стал криком перечить Палицыну, наотрез отказывался ехать в дальний лопский погост.

— Опять ихних колдунов будешь маслицем подманивать, боярин, — грубил, — лестью и брехней подлавливать. Мерзко мне это! Тошно в их вежах от бесовского духу! Христом Богом прошу, Афанасий Иваныч, не вмешивай меня в свои дела непонятные...

Кулаком наотмашь Палицын свалил паскудника наземь, плюнул и пошел вон из шатра в скверном настрое. Сквернее некуда. Самому впору бунтовать, да против кого?..

Ветер злился сильнее. По небу строем шли полки тучного воинства в грязно-серых кафтанах, грозя обрушить на землю ливень холодных стрел.

Подбежавший служилец доложил, что промысловые мужики притащили к шатру утопленника, выловленного из моря, и хотят говорить с двинским управителем. Палицын равнодушно отправился смотреть на улов.

Утопленник оказался не совсем мертвым и не вполне живым. Метался в бреду, мычал и стонал. Лежал на рыбацкой сети, в которой его несли, накрытый бараньим кожухом, в ногах — куском грязной овчины.

— У Кильдина-острова подняли, — рассказали рыбаки. — Карбас-от евойный опружило, кверьху дном болтало. Энтот на ём — как морж на корге. Погляди-ко, боярин.

Один из поморов откинул со спасенного мужика овчину, явив полторы ноги. Остаток ниже колена был замотан окровавленным тряпьем.

— Покудысь в воде трепыхал, быват, он аккуле дородно приглянулси. Так-то аккулы людями не кормятся. Видать, он энтой ногой по морде ей со страху залудил. Она и осерчала.

— Что еще за аккула?

— Да рыба такенная. Порато большая. — Мужик расставил руки на всю ширь. — Аршин пять, а то, быват, восемь. Зубы в пасти что твоя пила але больше.

Служильцы, слушавшие разговор, изумленно шумнули, засвистали.

— Ну и на кой он мне? — Палицын, напротив, заскучал. Однако размах рыбьей пасти впечатлил и его.

— Дак этось... разобраться нать, боярин. На Верхнем наволоке, в устье Колы-губы, значится, видели лодью. О скалы побило да выбросило чуть подале. Берег там костливой, однакож низкой и ровной. А он, утопленник-то, быват, с той разбитой лодьи, на карбасе спасалси.

— Мне что с того, с какой он лодьи? — Палицын терял терпение.

— Дак лодья та приметна. Ты, може, не знашь, боярин. Был у нас в прежни годы ватажной голова Митрей Хабаров, отчаянной человек. Он себе под стать и лодью выстроил. Знаменитой у нас мастер корабельного художества Гурий Авдеев лодью по его наказу сработал, Гурьеву-то лёгку руку как не распознать. Опосля-от Хабаров пропал где-тось на свейской стороне, а лодью евойну морски лихи люди под свое погано дело сприспособили.

— Морские тати? — Афанасий побледнел при упоминании Хабарова.

— Оне. Энтот безногой, знать, из ихной ватаги. Остальных, на-ко, море разметало...

Калечный разбойник вдруг закричал в бреду:

— Бобреня, утопнешь!.. Куда ты... Это лопский морок!.. Он же говорил, он знает... Смолка, дурень, отдай нож!.. Это я, Скряба!

Мужики дружно осенились крестами.

— Пока везли его, наслушались. Быват, оне лодью в лахте какой зачалили, от взводня прятались. Там-то на их и повылазило.

— Чего повылазило?

— А таки огоньки в скалах. Быват, зеленым светятся, быват, иным. Бесы лопски, одно слово. Быват, в человечьем обличье бродят и на воду заходят. Лопляне бают, оне своих колдунов под скалами у берегов хоронили да на островах. На Кильдин-острове особо. Теперя навьи там встают и ходят. А лодью с якоря сорвало. Але сами в море побежали от страхования, да недалёко успели. Туды им и