Великая и Святая Русь - Борис Львович Васильев

class="p1">— Не нужна? Ты, воин и князь духа, будешь терпеть побои от смердов-рыбарей? Не верю. Я буду присылать их сюда, чтобы они опять убивали тебя — не до смерти, а вот так. Пока ты не одумаешься и не позовешь меня вновь.

Лежавший с закрытыми глазами Митрофан снова почувствовал разбитым лицом тепло последних лучей солнца. Клювоносый ушел, впервые за много лет оставив после себя поганое, давно забытое чувство страха и липкой мерзости.

Митрофан перевалился на грудь. Охнул, переждал резкую боль и пополз, как ящерица, медленно передвигая поочередно ноги и руки, к Валитовой скале. Его мутило, в голове будто носился вспугнутый табун лопских оленей. Каждое движение резало как ножом в ребрах. Встать на ноги даже не пытался.

На пути ему попался тонкий ручеек, исчезавший в камнях. Когда смыл с головы корку крови и немного отдохнул, землю и море уже накрыло темным клобуком ночи.

Он полз до рассвета. В лохмотья стирал камнями кожу на ладонях, падал с узкой тропы, взбирающейся на скалу. Терял сознание. Кричала и выла, как волк зимой, поломанная плоть. Одежда превратилась в рванину.

И все же дополз. С первым вырвавшимся из-за моря заревым снопом света он утвердил на камнях икону, изрезанную с изнанки письменами. И стал исполнять завещание умершего монаха.

Часть третья

Лопская сторона

Лето 1526-е

1

Огарок свечи в глиняной плошке оплывал жирными потеками воска.

— А какая земля за Обским устьем лежит, того поморы ваши не ведают, — сказывал тюремный сиделец Васюк Палицын. — Незнаемая та земля. Глазами людскими не виданная, умом лишь зримая. Ежели плыть вдоль нее на ваших кочах и берег близь держать по правую сторону... долго-долго плыть, до самого краю... А за краем в иную сторону повернуть, на полудень. Так и окажешься в Китайском царстве, в городе Канбалыке. Стоит тот город на озере Катай, из глубин которого дивный звон слышится...

Васюк сидел на конце лавки задом к столу, лицом к гостю, молодому клочкобородому детинушке. Тот притулился на убогом темничном ложе из еловых лап и плетеной рогозины.

— Откуда ж то ведомо?

— Ведомо... Посольский дьяк Герасимов живописал сию картину при мне, когда мы с Васей Тучковым сидели в келье у ученого афонского грека Максима. А уж старый-то Герасимов и про царство Китай разумеет, и про ваши поморские края — сам по Студеному морю плавал государевым послом в латыну.

— Дивно мне все ж. Море за Вайгач-островом и летом в торосах лежит, редкий-то год очищается. Кочи, быват, на вервии по льдяным полям тянут. А дале и вовсе пути морем не хожены, горы льдяные не пускают. Поморы через Ямальский Нос до Оби по рекам ходят да волоком. Как же говоришь — морем на восход дальше плыть? Те-то льды, может, и на тыщи верст лежат?

— Вот и надо проверить-то, Васята. Мне бы лишь из темницы выйти, а там я бы сговорил ваших поморов, кто поотважнее, из Обской губы плыть навстречь солнцу.

— У нас неотважных поморов нету. Всяк, кто в море ходит, со смертью балует, крестами обетными от нее отмахивается. Да не все в человечьих силах, а как Господь даст. А либо нечистый примешается. — Васята опасливо двинул рукой, сотворив знамение. — У нас в долгих зимних потемнях ему радость и раздолье. Сказывали недавно, на Новой Земле всех печорских зимовщиков тамошни бесы лютой смертью уморили. Последнего, что в живых остался, без ума на матёру землю летом свезли. Дураком вовсе сделался. А выведали от него, будто приходили к ним в видениях страшны люди с железными ногами и железными зубами. От тех смертоносных видений и поумирали в корчах. А звать этих железных — шаршиты.

Он поплевал через плечо и снова перекрестился.

— Ну, нагнал страху...

— В нашем стужеземье без крестной молитвы никак. А чтоб от Обской губы на восход плыть, нужно тамо сперва на зимовье встать. Да еще и то плаванье сколько годов возьмет?

За толстой темничной дверью зашумело. Кто-то, да не один, спустился в подклетный ход. Резко зазвучали шаги, властный отрывистый говор и тише — виноватое бормотанье. Приотворенная дверь узилища распахнулась, яркий огонь лампады добавил света.

— Сторожа дрыхнет без задних ног, и двери нараспашку! Хороши приставы. Клопов здесь сторожите, а не государева преступника?! Головы снесу всем без разбору!..

— Помилуй, боярин... Да куды он денется, крамольник-то? Отседова, из Кандалухи, мимо подьячего глазу и мышь не убежит. С одного боку море, с другого горы каменны да леса непролазны.

— Разберусь с вами. Скажешь Тормасову, чтоб ждал меня.

Через порог узилища шагнул, наклоня голову, высокий человек в суконном расстегнутом охабне и шапке-колпаке. Высветил лицо Васюка, затем Васяты. Оба давно вскочили и выжидающе напряглись. Из-за спины вошедшего выглядывал служилец, страшным взором грозя Васяте.

— Афанасий! — вдруг обрадовался узник.

Пришелец будто не заметил его возгласа.

— Кто таков?

Васята жмурился от направленного ему в лицо светца.

— Василий Тимофеев сын Михайлов, — моргнув, выложил он, — из поморских людей, родом с Керетского погоста. В Кандалухе алтарничаю... алтарничал, покуда церковь не погорела. А сюда отец дьякон мне велит ходить, узников проведывать, утешать... по христианскому-то обычаю. Подьячий Тормасов дозволяет...

— Проведал? Сейчас вон пошел, — сумрачно распорядился Афанасий Палицын.

Он отдал светец служильцу и брезгливо осмотрелся. Задержал взгляд на двух железных кольцах в бревенчатой стене со свисающими на цепях кандалами. Васята тем временем забрал плошку с остатком свечи и шмыгнул вон из подклети. Служилец подвесил лампаду на крюке у двери, исчез из темницы, тотчас вернулся с короткой скамьей и лыковым коробом, взгромоздил его на стол. Афанасий дернул мизинцем, и дворский снова пропал, прикрыв снаружи дверь.

— Ну здорово, Васька.

Братья обнялись.

— Зачем же ты так, Афоня? Тутошний подьячий ко мне с добром, а ты — голову снести ему. За меня, брата родного. Какой же я преступник-то?..

— Пускай попотеет со страху. Лучше служить будет... А за себя не бойся. Я теперь тут волостель. Как скажу, так и будет.

Старший Палицын сунул за пояс шапку и стал разбирать короб, раскладывая на столе снедь: окорок в вощеной холстине, ветчину, куль с пирогами, расстегаи, пузатый запечатанный кувшин и кружки. Ножом стал резать мясо.

— Кто ж ты теперь, Афоня? — Васюк опустился на лавку. — Моя опала разве тебя и братьев не задела?

—