Великая и Святая Русь - Борис Львович Васильев

Афоньку Палицына, — мертвым голосом произнес Хабаров. — Говорил: погубит она себя со мной... А что вышло. Я загубил: Я... Убил... Сам... Она хотела со мной в гроб. Сон ей такой был. Или не сон. Теперь что? Она будет в могиле, а я?.. А я буду снова чужой кровью умываться...

Он посмотрел на ладони, поднес их к лицу и стал тереть щеки, лоб. Высохшая кровь не оставляла следов.

— Похоронить надо, — настаивал Угрюм. — По-людски-то.

— Уйди, — прорычал Хабаров, как сторожевой пес — негромко, предупредительно. — Она моя. Не отдам. Чтоб она там... с Кудиновым?.. Это будет его месть. А я не отдам ему... даже мертвую.

Угрюм догадался, что атаман повредился умом. Но еще не терял надежду, что потрясенный рассудок скоро прояснится. Надо только уговорить его отдать тело и закопать в землю, а потом убраться прочь с проклятого места. Уплыть по реке, чьи парящие поутру туманом воды смоют и кровь, и боль, притупят память о содеянном.

Заговорив об этом, Угрюм увидел в лице атамана понимание.

— Уплыть... да. Надо плыть.

Хабаров поднялся, взяв на руки тело Алены, и твердым шагом направился к берегу. Угрюм настойчиво показывал, где выкопана яма, но атаман не слушал. Миновав стороной могилы ватажников, стал спускаться к реке. Скряба, десятники, прочие молча наблюдали. Казалось, он хочет предать тело не земле, а реке.

Зайдя в воду, Хабаров уложил тело на дно в корме своего карбаса. Сам перепрыгнул через борт и сел рядом с ней.

— Скряба, чего зеваешь? — крикнул он, посмотрев на берег и на собравшихся ватажников. — По местам, охотники!

Пока карбаса один за другим отчаливали от берега и выходили на стрежень, Угрюм недоверчиво, с подозрением наблюдал за атаманом.

— В реку бросать мертвеца — поганое дело, — наконец не выдержал он.

— Я тебя туда брошу, — беззлобно, даже бесчувственно пообещал ватажный голова.

Над оставленной деревней занималось пламя пожара. Последний карбас забрал ватажников, выполнивших приказ Скрябы.

Кореляк забился на нос лодки, подальше от мертвого тела, и, косо взглядывая, бормотал. В пальцах он сжимал деревянную чурку, корельского идольца. К нему жалась девка-корелка Евдоха, хотя крещеная, но от пережитых страстей потянувшаяся к старым богам.

Все, кто был в лодке, удрученно помалкивали.

На ночь, скоро догнавшую их, пристали к лесистому берегу, сверкнувшему проплешиной. Закрепили карбасы, запалили костры, варили снедь. Без обычного крикливого гомона, толчеи и перепалок. За последние дни ватага уменьшилась на два десятка человек.

Пока ватажники насыщались и отдыхали, Скряба бродил меж костров, подсаживался то к одному, то к другому. Бубнил негромко и внушительно. Угрюм следил за ним, но не подслушивал.

Потом возле Угрюма сел Кореляк.

— Плоха хозин.

— Да уж все видят, что плох.

— Не еста, не пьёта. Мертвый сторожит. Эта плоха. Хозин не беречь себя от калма. Калма его вредит в голове.

— Что еще за калма?

— Сила, котору насылат калманвяк, дух мертвеча. Калма сильно вредит человек. От нее защита надо. Мертвеча в землю надо, хозин очистить огнем.

Ватажный атаман, обессилев к утренней зоре, повалился головой на землю и крепко уснул. Не слышал и не чуял, как из-под бока у него волокут тело мертвой Алены. Угрюм нес ее сам, Кореляк сторонился.

Закопали покойницу далеко в лесу. Вернувшись, Кореляк прыгал через огонь, как девки и парни на Купалу. Потом сделал из палки и мха светильник. Долго махал пламенем над спящим атаманом: обходил его кругом, водил у самого лица, едва не подпаливая бороду, бормотал корельские заклинания, отчего-то русской молвью: «Ты, огонь, созданье бога, старший между братьев, первый средь живущих, если зло сотворено, ты явись его прогнать, вылижи больного, калмы зло приди исправить...»

Он лежал на спине в узком месте, похожем на горную расселину или гробницу в скале. Плечи были сдавлены, руки сведены на груди. Было горячо, и пот заливал глаза. Как будто под ним и вокруг была огромная, жарко натопленная печь. Он был в печной каморе, лежал на поду и варился, как горшок со щами.

Вдруг печь начала распадаться. Сквозь трещины вырывался огонь из очага. Лизал руки, ноги, лицо. Он закричал, но слышал собственный крик словно со стороны — тягостный, гнетущий, почти звериный вой.

— Ра-а-а-авк!

Извиваясь и толкаясь локтями о стенки, стал ногами вперед выбираться из горящей печи-гробницы. Но рухнувший свод похоронил усилия и погрузил во тьму...

Его все же успели вытащить. Он очутился на скалистом мысу, испещренном черной крапью, мхами и птичьим пометом. Где-то внизу шумело море, он не видел его. Хотел встать, отыскать место, с которого было бы видно. Не смог. Ноги были непослушные, как у тряпичной куклы. Перебило кости рухнувшим сводом, подумал он, сознав ужас положения. Один, на безлюдных и пустынных скалах, беспомощный.

Нет, не один. Испытав облегчение, он увидел шедшего к нему человека. Но когда тот приблизился, понял, что это вовсе не спасение его.

— Как тебе живется, Митрофан?

Пришелец не торопясь уселся напротив, на валуне. Он был в длинной белой рубахе, враспояску, с расхлестанным воротом. А над воротом поперек шеи чернел спекшийся рубец.

— Откуда ты знаешь мое имя, Астафий? — страшась его, вымолвил Хабаров.

— Там, — Кудинов возвел очи кверху, — всё про тебя знают.

— Почему — там? Разве ты попал туда?

— Я еще никуда не попал. Там решают, где мне быть.

— Ты пришел мстить. — Отчего он сделал такой вывод, Митрофан не знал. Но знал, что иначе не могло и быть.

— Я просил их отпустить меня ненадолго, чтобы посмотреть на тебя. Теперь я вижу, что правда есть.

— Что ты видишь? — с горькой жесточью спросил Хабаров. — Калеку, который не может встать? Это — твоя правда?

— Вижу, как ты горишь, Митрофан. Палящий ветер — твоя доля из чаши, — сказал Астафий не своими, а откуда-то взятыми словами. — Дождем прольет Он на нечестивых и любящих насилие горящие угли, огонь и серу...

Только теперь Хабаров заметил, что вокруг него на голом камне пляшут язычки пламени. Оно, как кошка, ластилось к ногам, к тулову. Он попытался отползти прочь, упираясь в скалу руками, но огонь тянулся за ним.

— Огонь не снаружи, — качнул головой Астафий Кудинов. — Он внутри. Посмотри на свои ноги.

Хабаров торопливо стянул сапоги, размотал чулки и задрал портницы. Обе ноги были черные, как горелые