Великая и Святая Русь - Борис Львович Васильев

За три шага до него остановились.

— Откуда? — спросил Хабаров, спрыгнув со стола.

Он разглядывал деваху. Та была совсем юная, лет пятнадцати. Белые волосы растрепались у лица, зарумяненного от робости и страха.

— А леший их знает откуда вылезли. Старуха по-своему кукарекает, а чего — не понять.

— Чего ж тут не понять, — усмехнулся ватажный голова, пытаясь заглянуть девице в глаза, опущенные долу. — Встречают нас как дорогих гостей.

Она, будто поняв, протянула ему блюдо с чаркой, полной питья. Старуха заговорила.

— Акка просит, хозин, простить их муж, — толмачил Кореляк, — котора спряталса в лес. Они пугалса руска. Просит пить эта за твоя добро.

Хабаров взял чарку. Девица нравилась ему все больше. Он наклонился к ней.

— Спроси, Кореляк: пойдет она со мной на ложе? Тогда не стану жечь деревню за трусливый и мятежный норов их мужиков и за убийство моего десятника.

Девица, услышав вопрос, вскинула на атамана светло-серые, как речная вода, очи. Пролепетала что-то, повторив несколько раз.

— Она говорит — пей, хозин.

Старуха вцепилась в девку, чтобы та не упала со страху. Хабаров с улыбкой поднес чарку к губам. Юную каянку, пристально смотревшую на его руку, вдруг затрясло. Лицо ее словно занемело со сведенными скулами.

Атаман, миг помедлив, с той же улыбкой взял за горло старуху и поднес чарку к ее сизому рту.

— Испей, старая.

Баба, давясь хрипом, замахала короткими дланями. Подоспели двое ватажников, заломили ей руки, запрокинули голову. Жидкость полилась меж редких сгнивших зубов, текла на подбородок и шею.

Старуху отпустили. Судорожно вдыхая распяленным ртом, с выпученными глазами, она, как куль с горохом, обвалилась наземь.

— Вот же ведьмы... — выразил Евсей Кляпа общую мысль.

Девица, выронив блюдо и собрав руки горстью у груди, дрожала, как от сильного холода. На мертвую бабу едва покосилась.

Хабаров наотмашь хлестнул ее ладонью по лицу. Голова девки резко мотнулась, сама она упала под ноги ватажникам.

— Берите! — выплюнул атаман. — Ваша!

Зло зашагал прочь.

...На мягких волчьих лапах подкрадывалась белая ночь. Редко к берегу и карбасам еще пробегали ватажники, таща то медвежью шкуру, то сундук с тряпьем, то колодезную цепь и гремучий ящик с гвоздями. Разгул перетекал в пированье на единственной деревенской улице. Натаскали из изб еще столов, скамей, стылые горшки со вчерашними кашами и похлебками, которые грели тут же, на кострах, из амбаров — бочонки с пивом и ягодным питьем, сушеную рыбу. Наловив кур, жарили на вертелах. Немного отыскалось даже серых черствых хлебов.

Помянули Гридю Воронца и Федора Алябыша, погибшего от каянской стрелы три дня назад. Подняли кружки за атамана, пили за удачу в своем служилом промысле. Хмелели, орали песни. С задворья еще доносился иногда утробный полувой, полустон каянской девки, резко обрывавшийся. То один, то другой ватажник вылезал из-за стола и шел туда враскачку, сливался с тенями построек.

Хабаров искал глазами Астафия Кудинова и отчего-то никак не мог найти. Не было за столами и Скрябы. Атаман тяжело поднял себя со скамьи, двинулся к избе, которую выбрал еще днем.

В каянских домах было все не так, как в русских деревенских избах. Больше стен, закутов, и не поймешь в полутьме сеней, где должны быть дверные проемы. Громыхнув деревянным ведром, он ввалился наконец в клеть, где было светло от горящих лучин.

Сперва просто отупело смотрел на обоих: сидевшую Алену и оказавшегося стоймя у двери Астафия Кудинова. Затем промолвил с хмельным оттягом:

— Та-ак.

— Ну вот, прощайте, Елена Акинфиевна. — Служилец натянул шапку, чуть поклонился. — Ежели еще какая помощь занадобится ...

Хабаров не стал его удерживать.

— Проходи, Митя. Устал, верно.

Голос у нее был как сырой негнущийся деревянный брус, еще не пропаренный для корабельной гибкости. Алена встала, чтобы помочь ему снять кафтан. В избе было натоплено.

— Что он здесь делал?!

— Помог мне печь растопить, дров-от наколол. Евдоху носит где, а я одна, считай, цельной день. И от полюбовника ни взгляда ласкова, ни весточки.

— От полюбовника? — Из-за браги в голове все мысли перепутались и затупились.

— От тебя, Митенька. От тебя.

Он сграбастал ее за плечи, сдавил и со злостью вывалил:

— Смотри, если с кем спутаешься!..

— Ты пьян! — оскорбленно крикнула она ему в лицо. — Пусти меня, лешой!

— Пьян... — забормотал Митрий, соглашаясь. — От крови... От воли своей... От тебя, дурехи...

Она била его по голове, а он, не замечая того, впился ртом ей в шею. Завалил на ложе, подмял своей тяжестью, путаясь, елозил рукой в подолах. Из груди Алены рвались сухие рыдания...

Он утомленно перевалился на спину, когда насытился ею.

— Не венчаны мы с тобой, Митенька, — жалобно поделилась она своей тоской, уткнувшись лбом ему в бок. — Не живут так люди-то. Срамно ведь.

— Ну и выходила бы за Афоньку Палицына, — в который раз сказал он.

Слова эти давно превратились в пустое присловье и не задевали Алену. Но сегодня в них слышалось что-то, чего не было прежде. Будто он впервые вложил в них некое чувство.

— Душа у меня черная. Сожженная, как головешка. И за что ты меня полюбила, Алена Акинфиевна? Погубишь себя со мной.

— А сон-то мой помнишь? — ласково, а вместе с тем решительно молвила она. — Ты в гробу-то лежал, не я.

— Сон... — с усмешкой отозвался он и надолго замолк. — Чую измену в ватаге, Алена Акинфиевна. Кто-то мою смерть подстраивает. Неспроста деревни по пути пустые стоят. Будто кто впереди нас бежит, опережает на день, мою гибель загодя готовит. Давеча стрелок в меня с амбара целил. Нынче самострел в церкви. Да девка с отравным зельем...

— Вправду бы взял ее на ложе? — не о том встревожилась Алена, безмужняя жена.

— Кудинов поведал? — вскинулся Хабаров. — От же глуподыр, от негораздок!..

— А вдруг они сами-то, каянцы? — поспешила она сгладить свою оплошку. — Ты же, Митя, со всех сторон видной, как в море — звезда медна на верхушке лодейной щёглы. Али как крест путеводной на морском наволоке. Ты себя не спрячешь, вот они тебя и выцеливают. Думают — сгубят тебя, ватага-то твоя сама и уйдет на Русь.

— Нет. Сами б не знали, что в церковные хоромины, где по пути попадутся, я первым