Дорога Одинокого Пса - Кент Нерберн

играли в дочки-матери. Мы крепили себе заспинные доски, сажали туда по кукле, носили их туда-сюда, пели индейские песенки, рассказывали «дочкам» сказки. Я обычно бывала мамой, а Ида – бабушкой. И так было здорово играть, будто мы самые обычные индейцы, как в старые добрые времена, а не индейские девочки-изгои, живущие в городе белых.

Мне очень нравилась бабушка Иды. Она частенько усаживала нас перед собой и учила старинным обычаям. Она рассказывала нам сказки и легенды, а потом просила их пересказать.

Я не ходила в специальную школу для индейцев, как Ида. Отец говорил, что индейские школы – гиблое место, где уничтожается все индейское. И заставлял меня ходить в школу для белых. Дескать, мне надо научиться жить как wašíču.

В угоду отцу я старалась усвоить традиции белых людей. Я получала в школе наилучшие отметки. Я грамотнее всех писала. Я даже выиграла конкурс по географии всего мира. Учитель мог ткнуть в любое место на карте – и я бы сказала его название. Однако у меня абсолютно не было друзей.

Когда отец умер, я сказала маме, что не желаю больше ходить в эту школу. Меня тянуло в интернат для индейцев. Я хотела учиться вместе с Идой. Маме эта мысль была не по душе, но она меня все же отпустила.

Школа для индейцев оказалась не такой и ужасной, как я была о ней наслышана. Да, там не приветствовались наши индейские обычаи и некоторые педагоги были противными – но встречались и хорошие, добрые учителя. Нас силком заставляли посещать мессы и молиться, но нас никто не бил и не обижал – по крайней мере, ни меня, ни кого-то из знакомых мне девочек.

В интернате имелась библиотека. Заведовала ею женщина с французской фамилией Робидо. Она все говорила, что я у нее лучшая воспитанница. Выбирая для меня очередную книгу, мисс Робидо приговаривала: «Вот, Лилли. Тебе непременно надо это прочитать». А затем мы с ней обсуждали произведение. Так я прочитала «Маленький домик в больших лесах»[27]. Прочитала «Моя Антония»[28]. И «Джейн Эйр».

О, как же мне хотелось быть такой же белой девочкой, как и героини этих книг! Но у меня, увы, была очень смуглая индейская кожа.

Когда я окончила интернат, то думала, что никогда больше не переступлю его порог. Однако мисс Робидо умерла, и мне из школы написали. Дескать, она постоянно всем говорила обо мне, и они хотят, чтобы я заняла после нее место библиотекаря. Большая честь, что об этом попросили индейскую девушку вроде меня. А еще большая честь – что мисс Робидо обо мне помнила. Разумеется, я ответила, что готова поступить на эту должность.

Именно там я и повстречала Карла-Мартина. Он был старше меня и работал в интернате учителем. Приехал он с востока Штатов и учился в духовной семинарии, готовясь стать священником. Он белый человек, но душой близок к индейцам. В интернате он всегда помогал мальчикам и девочкам. В своем присутствии разрешал им разговаривать по-индейски и никогда никого не бил. Он человек с добрым сердцем.

Иногда Карл-Мартин заходил ко мне в библиотеку. Мы могли проговорить до самого закрытия, а то и дольше. Порой мы ходили вместе прогуляться вдоль реки и подолгу разговаривали о себе и своей жизни. Я чувствовала, что влюбляюсь в него все сильнее. И он испытывал то же самое. Но он собирался стать священником, а у пастора никак не может быть жены. И вот я возвращалась к своему вечному одиночеству и своим книгам.

А потом однажды летом он уехал. Ездил помогать с работой какому-то престарелому фермеру. Вернувшись осенью, Карл-Мартин сказал, что вряд ли он сможет сделаться священником. Спросил: если он уйдет из школы, готова ли я уехать с ним и стать его женой? Мол, мы могли бы обзавестись фермой.

Я поверить не могла, что Великий Дух послал мне такого мужчину! Я все ждала, что мне встретится индеец. А Создатель послал мне белого человека и к тому же почти священника! Мне было боязно, но я все же ответила «да».

И вот мы купили эту ферму. Находилась она в считаных километрах от того места, где обосновались дедушка с бабушкой Иды. Теперь там же живет и сама Ида. Карл-Мартин сказал, что будет замечательно, если я поселюсь недалеко от своей подруги. Однако сама ферма оказалась крайне неудачным выбором. Земля там не была как следует расчищена. Последняя жившая там семья уехала, и теперь дом принадлежал банку. Нам сказали, что расплачиваться мы сможем доходами с урожаев. Им понравилось то, что Карл-Мартин готовился в священники. Дескать, он будет трудиться усерднее и дольше, чем любой другой фермер в их практике.

Вот только Карл-Мартин был совсем не фермер. Его глаза были скорее устремлены к небу, нежели к земле. Землю он не держал в руках с любовью. И никак не мог добиться, чтобы на ней хоть что-то выросло.

Он стал говорить, что нам следует отсюда уехать. Попытаться найти для себя что-то другое. Но когда родился Джозеф, Карл-Мартин заявил, что мы должны остаться. Что он станет еще усерднее работать. Мол, он добьется, чтобы ферма процветала. Потому что ему необходимо после себя что-то оставить Джозефу.

Теперь же Джозефа с нами нет – а мы по-прежнему здесь. И у нас сейчас трудная пора. Небо безрадостное. Дождей нет. В иные дни пыль поднимается так, что небеса темнеют. Урожаи скудные. И земля здесь скорее мертвая, чем живая. Смерть живет и в самом нашем доме, и вокруг, на полях. Единственное, о чем я способна думать, это о Джозефе. Я вспоминаю его постоянно, каждый день.

Когда Джозеф погиб, Ида приехала нас поддержать. Она сказала, что по нашему индейскому обычаю мы должны скорбеть в течение года. Обрезать коротко волосы, всегда оставлять ушедшему место за столом и давать ему пробовать первому каждое блюдо. А затем, спустя год, мы должны его отпустить. Мол, его дух будет оставаться рядом и нам помогать.

Ида утверждала, что задерживать умерших после этого срока нехорошо. Что, если мы их долго не отпускаем, они начинают за нас тревожиться. Говорила, им не на пользу все время оглядываться на нас и думать только о нас. Что им тоже предстоит нелегкий путь. И мы должны дать им свободу – в точности как родители отпускают своих выросших детей.

Я попыталась так поступить. Но вот уже прошел год и три месяца, а я по-прежнему все время обращаюсь к Джозефу, и мне чудится, будто бы и он взывает ко мне. Я только