Дорога Одинокого Пса - Кент Нерберн

Я сунул руку в карман. Там лежал осколок дедушкиной трубки, что тот мне дал, когда ее разбили. Показал этот кусочек на раскрытой ладони. Я не знал, можно ли позволить wašíču к нему притронуться.

Но Карл-Мартин не стал брать его в руки. Лишь сомкнул на этом кусочке мою ладонь.

– Береги это у себя. Он – твой.

Я отдал ему обратно термос. На сей раз мужчина сделал глоток.

– Philámayaye[33], – произнес он. – Я не ошибся словом?

Я проникся к нему уважением. Меня потянуло раскрыть ему душу.

– На-ка, попей еще, – снова передал он мне свою металлическую бутыль. В точности как в inipi[34], где все мужчины пьют воду по кругу.

Тогда я почувствовал к нему еще больше доверия. И решил разговаривать с ним так, как это принято у индейцев.

– У моего дедушки могучая духовная сила. И он меня наставляет. Он говорит, что очень скоро я постигну, кто я. Он сомневается, что мне дан талант врачевателя. Считает, что у меня достаточно сильный дух, чтобы стать предводителем. И он отправил меня в интернат, чтобы узнать, действительно ли я храбрый. Чтобы выяснить, тростник я или дуб.

Я протянул на ладони каменный осколок.

– Эта трубка досталась ему от деда. Дедушка учил меня, как обращаться с ней. Говорил, что однажды она перейдет в мои руки. А школьный дядька пришел в наш дом забрать Рубена. И разбил эту трубку. И теперь у меня остался лишь этот кусочек. Остальное дедушка предал земле.

Казалось, во мне уже говорила сама эта трубка. Она придавала мне мужества. Я собирался поведать этому человеку то, что берег у самого сердца. Этого я не говорил никому, даже Рубену.

– Дедушка сказал, что эта трубка происходила из места под названием Inyan Sa K’api[35]. Что камень для нее взят именно оттуда. Что у наших людей есть специальное место, где мы добываем такой камень. Дедушка сказал, что находится оно в той стороне, где всходит солнце. Я собираюсь отправиться туда и принести дедушке новый камень. Его ноги уже старые, а мои – молодые. И я могу сходить к этому месту. А еще я забрал с собой Рубена. Я принесу дедушке камень для новой трубки.

Мой дух замер от страха, когда я произнес это вслух. Ведь я полностью доверился wašíču.

Мужчина выслушал мое признание с добрыми глазами. Положил мне ладонь на плечо. Прикосновение его было мягким, а улыбка – открытой. И мой дух перестал бояться. Я сказал то, что действительно было у меня на сердце.

Бок о бок с тенью

Лилли

Увидев, что Карл-Мартин вместе с Леви возвращаются от амбара, я сперва даже испугалась. Они довольно улыбались. У Карла-Мартина я не видела улыбки с тех самых пор, как умер Джозеф. А теперь он снова сиял. Равно как и Леви. Они шли вплотную друг к другу. Оба уставшие и потные. На Леви я заметила перчатки Джозефа.

Бросив свое занятие, я вышла на крыльцо их встретить.

– Этот парнишка – настоящий труженик, – сказал Карл-Мартин, приобнимая Леви за плечи. – Вместе мы половину сена перетаскали.

Я велела Леви взять с собой Рубена и Мистера Боунса и принести с колонки воды. Мне не терпелось узнать, что у моего мужа на уме.

– Карл-Мартин, не думаешь же ты оставить этих мальчиков у нас?

Он взял мои руки в ладони.

– Нет, – покачал он головой. – Оттого что рядом оказался этот мальчик, мне сделалось намного легче на душе, и, видит Бог, будь моя воля – я бы оставил его у нас. Но я не настолько безрассуден. В этом доме живет тень умершего. Даже если мы удержим Леви – он постоянно будет жить бок о бок с этой тенью.

– Я рада слышать это от тебя.

Он мягко пожал мои пальцы.

– Мы с тобой, Лилли, по-разному употребляем одни и те же слова. Но видим все одинаково. Даже будь у меня возможность оставить с нами Леви, я не стал бы этого делать. Наш Джозеф не смог жить между двумя мирами. И я ни за что не стал бы заставлять другого мальчика жить с раздвоенной душой просто для того, чтобы заполнить пустоту в моем сердце.

Я счастлива была услышать такие речи. Но в то же время мне было больно, что он припомнил Джозефа. Это заставило меня снова мысленно вернуться к его кончине.

Карл-Мартин заметил, что я расстроилась.

– Прости, – сказал он. – Я знаю, что не должен говорить при тебе о смерти Джозефа. И помню, что даже не следует произносить при тебе его имя. Ты считаешь, что если не называть его имя, то он исчезнет наконец из твоей жизни. Но мне кажется, ты ошибаешься. Твое умалчивание лишь создает у тебя в сердце закрытый ковчег. Алтарь, до которого никому больше не добраться.

– Я мать, – ответила я, – и я иначе не могу.

– А еще ты лакота. И ты не отпускаешь прошлое.

Мы уже много раз проходили с ним по этой дороге. Для лакота прошлое остается живым навсегда, и оно живее, чем для любого из wašíču. Если мы и не говорим о нем, то лишь потому, что не хотим, чтобы оно стало более живым, чем уже есть. Мы не умеем торопиться в будущее, как это делают wašíču, вечно ища чего-то нового, чего-то лучшего для себя. Мы чтим прошлое и несем его с собой. И я нисколько в этом не раскаиваюсь. Это мой, лакотский, способ молиться. Я молюсь в тишине своего сердца.

Мне было бы что возразить Карлу-Мартину, однако он мой муж. И когда мы с ним идем раздельными тропами, я всегда позволяю его речам опережать мои.

– Если ты не собираешься их тут оставить, то что тогда нам с ними делать? – спросила я. – Их повсюду разыскивают люди от интерната. А их мать наверняка извелась тревогой.

В глазах у Карла-Мартина промелькнуло что-то непонятное.

– Я весь день сегодня наблюдал за Леви. Он смышленый парень, схватывает все на лету. А еще он сильный и выносливый.

– К чему ты это говоришь?

– Помнишь, у нас в интернате был старый индеец лакота, который говорил, что молодому мужчине из племени лакота не следует рассчитывать дожить до старости? Что ему положено умереть на поле битвы, сражаясь за свой народ?

– Тот старик был сумасшедшим. Да и те дни давно остались