Дорога Одинокого Пса - Кент Нерберн

– Пойдем, – сказала я, – у меня как раз есть свежий хлеб.

Я сразу поняла, что они славные ребята. Я усадила их за стол. Младший ел быстро, наклонив голову над самой едой. Старший брат старательно держался школьных правил хорошего тона: «да, мэм», «нет, мэм». И им владела постоянная боязнь: как будто он все время опасался сделать что-то не так. Маленький же – Рубен – радостно уплетал еду за обе щеки. Мне так отрадно было наблюдать, как он ест!

Послание от Лилли было написано на индейском. Это сразу дало мне понять, что вопрос важен.

Там говорилось, что мальчикам пришлось бежать, потому что за ними отправили школьных агентов. Что она решила спровадить ребят из своего дома, потому что туда могут заявиться эти люди. Еще она написала, что мальчики пустились в дальний поход, и про это мне, мол, следует услышать из их собственных уст. Лилли решила, что я могла бы им помочь.

Мне стало любопытно: что же это за поход у них? Они ж совсем еще детишки! К тому же мой дом не сможет укрыть их от людей из интерната. В первую очередь те станут рыскать по индейским домам. Да и живу я у самой дороги. Мы вообще единственные индейцы во всей округе. Они же станут заглядывать везде и непременно найдут ребят.

Я понаблюдала за младшим братом, за его глазами. Ясно было, что у него иное восприятие мира. Он будто смотрел вовнутрь, а не наружу. И так же было очевидно, что ему необходима защита. Если Лилли считает, что я способна помочь этим мальчикам, то, думаю, я обязана это сделать.

Лилли – моя самая давняя подруга. Я знаю ее с тех пор, как она была совсем юной девчушкой. Мы с ней как сестры. Она живет так, как это принято у wašíču, однако старые индейские обычаи в ней все равно живы. Такое бывает, что индейцы принимают образ жизни wašíču, но берегут свой крепкий индейский стержень.

Мне захотелось побольше узнать о предстоящем путешествии мальчишек.

– Как вы здесь оказались? – спросила я старшего, Леви. – И почему пришли именно ко мне?

Мальчик сунул руку в карман.

– Миссис Стейнбах велела показать вам вот это.

На ладони у него оказался кусочек красного «трубочного» камня. Тогда я все поняла.

– Откуда у тебя это? – спросила я.

– Мне дал его дедушка. К нам в дом пришли люди из интерната, чтобы забрать туда Рубена. И они разбили дедушкину čhaŋnúŋpa. Этот осколок и есть от той čhaŋnúŋpa. Дедушка дал его мне. Велел хранить у себя.

Я взяла у него кусочек трубки. Подержала на ладони. Он был теплым, почти даже горячим. В нем ощущалась большая сила.

– Пойдем, – позвала я. – Оставь брата, пусть поест. А мы с тобой поговорим.

Мы перешли с ним в гостиную. Мне хотелось, чтобы этот мальчик чувствовал себя спокойно и уютно. Я усадила его в мягкое кресло. В любимое кресло моего дедушки. Леви сидел, выпрямив спину. И опустив глаза, выказывая тем самым уважение. Его хорошо воспитали.

Я подкатила свое кресло к нему поближе. Бережно, еле ощутимо коснулась его руки. Чувствовалось, что мальчик весь дрожит.

– Все в порядке, не волнуйся, – заверила его я. – Тебя привела ко мне čhaŋnúŋpa. Теперь расскажи мне подробнее, как она разбилась.

Он поведал мне о дедушке и о «злом дядьке» из интерната, который разбил трубку.

– Čhaŋnúŋpa никогда не разобьется, если сама того не захочет, – сказала я, выслушав его историю. – Судя по всему, čhaŋnúŋpa сама желала, чтоб ее разбили.

От моих слов мальчишке явно стало легче.

Мы с ним еще немного поговорили о том о сем. Мне хотелось, чтобы его не так мучил страх.

– Подожди-ка, – встрепенулась я и покатила на кухню, к своей особой вазочке. В ней у меня всегда лежали wagmíza-wasná[39]. Я пеку их по старинке, с черной дикой вишней[40].

Я угостила им мальчика.

– Вкус как у маминых! – Леви заулыбался. Так я почувствовала, что ему стало у меня спокойнее.

И я решила поговорить с ним побольше о трубке.

– Дай мне этот кусочек čhaŋnúŋpa.

Он вновь достал осколок из кармана.

– Положи на стол. – И я начала петь. Очень тихо и нежно: – E ha ya e ho yo-I, e ha ya e ha. Ya e ha-a-you-I ye-yo, e ye ye ho-yoi. – Это была молитвенная песнь трубке.

– Знаешь ты эту песню? – спросила я.

Леви, снова опустив глаза, кивнул.

– Оглядись вокруг себя. Что ты видишь?

В гостиной было много разных вещиц из красного камня, из čhaŋnúŋpa-íŋyaŋ[41]. Мой дедушка собственноручно их вырезал.

– Мой народ зовется янктонаи. Отец из санти. А мать – янктонаи[42]. Она родом из местечка, называемого Inyan Sa K’api, где добывается этот красный камень. Великий Дух создал мой народ, чтоб защищать этот священный камень. Вот почему миссис Стейнбах отправила тебя ко мне.

Пока мы говорили, из кухни прибежал малыш Рубен. Он сиял счастливой улыбкой. Вокруг рта личико у него было измазюкано wóžapi[43]. Чтобы выразить свое наслаждение, мальчик старательно облизывался.

– Иди-ка сюда, Рубен, – позвала я.

– Uŋči![44] – воскликнул малыш. И кинулся ко мне.

– На себе ты оставил wóžapi даже больше, чем съел.

Я рукавом утерла ему уголки рта. Он просиял своей радостной улыбкой и обхватил мне колени. Ноги у меня ничего не чувствуют, но его объятия я ощутила сердцем.

Что сказала khéya

Ида

Ах, как же это приятно, когда тебя обнимает такой маленький ребятенок! Нас, стариков, редко когда кто прижмет к себе. Каждая частичка моего существа ликовала от радости. Душа переполнялась благодарностью к Творцу.

Я решила узнать у мальчиков поподробнее об их путешествии. Мне требовалось уяснить: то ли это просто побег от агентов, то ли их с неким предназначением направлял Великий Дух. Я поняла, что Лилли послала их ко мне специально, чтобы это выяснить.

– Я хочу тебя кое о чем попросить, – обратилась я к Леви. – Мне надо, чтобы ты сходил в сарай за домом. Там есть старая лохань, как для стирки, только с отверстиями по четырем сторонам вроде выходов. Я хочу, чтоб ты принес ее сюда.

Леви пошел исполнять поручение, даже не спросив, для чего мне это. Такой славный мальчик!

– Рубен, – сказала я младшему, – ты знаешь, как выглядит khéya, черепашка?

Мальчик поднял лицо от моих колен и энергично покивал.

– Там, за дорогой, есть овражек. В нем живут khéya. Мне надо, чтобы ты сходил