Дорога Одинокого Пса - Кент Нерберн

– Ты – uŋči, – сказал он, улыбаясь до ушей.

– Что же она еще тебе поведала? – спросила я.

– Что мы отправляемся туда, где много красного камня. Вот что мне сказала khéya.

Wóohitike

Леви

Мне боязно было снова отправляться в дорогу. Уже пять ночей, как мы покинули родной дом. О своем страхе я не говорил Рубену. И никому не говорил.

Эту женщину по имени Ида особенно не хотелось покидать. Она была из индейцев, как мы. И от нее все время исходила улыбка. У нее были добрые мягкие руки. С ней я чувствовал себя в безопасности.

Я даже всерьез подумывал остаться у нее. Чтобы ей помогать. Дедушке бы это понравилось. Но она велела нам идти. Сказала, что мы должны совершить это путешествие ради čhaŋnúŋpa.

Рубену явно не хотелось уходить. Он сказал, что ему страшно.

– Сегодня будет что-то плохое, – заявил он.

– Что? – спросил я.

– Просто что-то плохое.

Меня тоже не покидал страх. Я не понимал только, извне он на меня нашел или изнутри. Но нам все равно надо было идти. Теперь мы шли не только за себя, но и за мисс Иду. Мы несли на родину ее дух.

Места вокруг казались очень необычными. Здесь было совсем не так, как там, где мы живем. Воздух тут был тяжелым. И wablúška[45] совсем не такие, как у нас. И птицы. И растения тоже. Вообще все другое.

Дедушка рассказывал мне про большую реку Mníšoše, которую wašíču называют Миссури. Что она, точно живая кровь, течет по нашей земле. Дедушка говорил, что она дает всем нам жизнь. Наш народ живет на том ее берегу, где закат, объяснял он, а большинство wašíču – на стороне восхода, там, где земля более пригодна для возделывания. Видимо, сейчас мы как раз и продвигались по их восточной стороне. Должно быть, попали на ту сторону реки, когда ночью ехали в поезде. Когда мы подходили к дому мисс Иды, то к дороге по обе стороны подступали кукурузные поля. Да и вообще, складывалось ощущение, что это земли wašíču.

Для человека лакота, подумалось мне, не очень-то приятно здесь находиться. Но мне требовалось добыть дедушке новый камень для трубки. А потому мне следовало проявить wóohitike. Собрать в кулак всю свою смелость. И продолжать идти на восток.

Я пытался думать так, как рассуждал бы дедушка. Он учил меня, что, когда чего-то не знаешь, надо внимательнее вслушиваться. Мол, ты идешь по новому для себя пути и должен смотреть вокруг новым взглядом.

Так мне и следовало поступить. Старательней прислушиваться ко всему. Смотреть новыми глазами. Я разыщу место с красным «трубочным» камнем. И добуду его, и принесу его дедушке. Я сделаюсь его ногами на пути к камню для новой трубки – так же, как мы станем ногами для мисс Иды, чтобы вернуть ее дух на родину, в Inyan Sa K’api.

Рубену ничего этого было не ведомо. Он знал лишь, что мы спешим туда, где красный камень, и что он хочет скорее увидеть дедушку.

Я хотел, чтобы брату было хорошо и чтобы он не испытывал страха. Я решил его подбодрить, сказав, что путь будет легким.

– Это займет три дня, Рубен, – сообщил я. – Мисс Ида так мне сказала.

– Я знаю, – отозвался брат. – Мне это сказала khéya.

Теперь весь разум Рубена сосредоточился на khéya. Что бы он ни делал, все диктовалось ее соображениями.

Мисс Ида велела нам держаться наезженной дороги. Она была неширокой, грунтовой, с полями по обеим сторонам. Время от времени попадался какой-нибудь дом. Автомобилей на ней не было. Мисс Ида сказала, что, если нам все же встретится машина, следует приветственно помахать рукой. Мол, не надо трусить по дороге, как испуганные потерявшиеся собачонки. По нам должно быть сразу видно, что мы хорошо знаем, куда держим путь. Она сказала, что wašíču всегда машут друг другу и улыбаются – совсем не так, как наши люди, которые просто идут себе, куда им надо, и ни на кого в пути не смотрят. И велела, если вдруг кто-то возле нас остановится, сказать, что мы направляемся к дедушке. И это никакая не ложь, добавила она. Лгать нехорошо, даже людям wašíču.

Я все радовался, что на мне одежка, которую дала миссис Стейнбах. Рубену это тоже было по душе. Одежда была чистой, особенно белые рубашки – не магазинные, а шитые своими руками. В этой одежде я чувствовал себя в безопасности. Как будто я могу в ней спокойно идти по земле wašíču и не испытывать страха. И она все время напоминала мне о семье Стейнбахов. Жаль, мы не смогли у них остаться.

Рубену рубашка была слишком велика. Со свисающими рукавами он выглядел очень потешно. У нас обоих на шее висели красные банданы. Рубен бегал по дороге кругами, взмахивал длинными рукавами, точно птица крыльями, и издавал при этом птичьи звуки.

– Что ты такое делаешь? – не удержался я.

Брат показал на бандану:

– Мы с тобою как šišóka[46]. Я летаю! – И он снова замахал руками, по-птичьи щебеча.

И вправду было очень похоже на šišóka! Я даже рассмеялся, так было здорово.

Но, вглядевшись в глаза Рубена, я увидел в них страх. Птичку он изображал, только чтобы меня порадовать.

– Иди сюда.

Я захотел его обнять. Когда тебя обнимают, то меньше боишься. Мне вспомнилось, как меня обнимала мама. И миссис Стейнбах. И мисс Ида. Я обхватил руками брата. И почувствовал, как он дрожит. Он был готов расплакаться.

– Не бойся, Рубен, – сказал я. – Мы идем, чтобы добыть дедушке красный камень для новой трубки. – Я первый раз сообщил ему это своими устами. Мне хотелось, чтобы его меньше одолевал страх. Когда твердо знаешь, зачем идешь, то всегда меньше боишься.

– Эта мисс Ида заставила меня вспомнить про дедушку, – признался он и разрыдался.

От его горьких слез мне и самому захотелось зареветь. Слезы уже вовсю подступали к глазам. Грозили вырваться наружу.

– Может, мы пойдем обратно? – спросил Рубен. Впервые за все время он развернулся лицом назад.

– Будь как khéya, – твердо сказал я. – Иди на восток.

Он дважды шмыгнул и утер нос краем рукава. Потом прижался ко мне головой.

– Я буду как khéya, – вздохнул он. – И перестану быть как šišóka. Šišóka хочет вернуться в свое гнездо. А khéya несет свой дом с собой.

Назвали их имена

Дэнтон

Трудно было поверить, что мальчишки