Дорога Одинокого Пса - Кент Нерберн

– Для двоих готовить не так-то интересно, – добавила она, уже с нотками грусти в голосе.

Хотя Стейнбахи вели себя со мной чрезвычайно любезно и радушно, я четко видел, что они по-прежнему глядят на меня оценивающе, словно пытаясь решить, где провести границу между дружеской открытостью и вежливым гостеприимством. Но точно можно было сказать, что они истосковались по компании. Похоже, мое нескрываемое удовольствие от пребывания в уютном доме, где готовилась вкусная еда, все же смягчило их отношение ко мне. Я уже так давно не участвовал в каких-либо домашних посиделках. Ароматы жарящейся курицы и домашнего хлеба словно вернули меня в детство, к летним семейным пикникам под дубами и вязами с легким теплым ветерком, веющим с прогретого берега озера Мичиган. Еще немного, и я готов был расплакаться.

Хозяйское угощение представляло собой изумительное смешение кухни лакота с традициями западных фермеров: с жаренной на сковороде курицей, с душистым цельнозерновым хлебом, с некими овощами, которые миссис Стейнбах называла thíŋpsiŋla[48], а также похожим на пудинг ягодным десертом, который, по словам хозяйки, являлся фирменным блюдом ее матери.

Ели мы не торопясь, наслаждаясь обществом друг друга. Тему мальчиков мы, конечно же, затронули, но лишь в общих чертах. Как ни было трудно мне сдержаться, но я все же свел расспросы к минимуму. Мне не хотелось, чтобы хозяева подумали, будто бы я что-то у них выпытываю. Была очень тонкая грань между тем, чтобы дать им понять, что мне небезразличны эти ребятишки, и навести на мысль, что я расчетливо использую Стейнбахов для получения информации. Тем более они и так уже недвусмысленно намекнули, что способны помочь мне в поисках. Чрезмерная напористость с моей стороны могла произвести неверное впечатление.

После ужина Стейнбах настойчиво предложил перебраться в его мастерскую, чтобы мы могли поговорить еще, не беспокоя его жену. Мол, она убеждена, что спать надо ложиться с закатом, а небо над полями от насыщенно-оранжевого и розового уже перешло в темно-пурпурный цвет.

Прихватив виски, мы вышли на задний двор и не спеша прогулялись до хозяйственных построек, любуясь тем, как опускается вечер. В сгущающихся сумерках поля позади леска, разросшегося возле дома, казались сморщенными и чахлыми. Постепенно загорелись звезды – одна, затем другая, и так пока все небо не испещрилось яркими светящимися точками. Воздух вокруг наполнился стрекотом цикад.

Карл-Мартин поднял тяжелый черный крюк на двери сарая.

– Дом – владения жены. А здесь мое местечко. Не то чтобы большое, но все же мужчине необходимо иметь собственное пространство.

– Как говаривал мой отец, каждый мужчина так или иначе оказывается в гараже, – улыбнулся я.

– А если гаража нет, то вполне сгодится и сарай.

Я искренне наслаждался компанией Карла-Мартина. Если забыть о натянутой формальности в самом начале нашего знакомства, он был добрым, приветливым и внимательным человеком, притом явно остро изголодавшимся по дружескому общению.

– Жену я люблю беспредельно, – сказал он. – Но черт подери, эти индейцы говорят лишь то, что необходимо сказать, и все тут.

Его одиночество было мне понятно. Я и сам день за днем предавался собственному уединению. Я делал все что мог, чтобы от всех изолироваться, и большей частью это получалось. Но я был совершенно свободен и мог когда угодно просто собраться и уехать, куда вздумается. А он был привязан к дому, к браку, к этой земле, что, казалось, медленно гибла у него на глазах. Моим уделом было одиночество свободы, а его – одиночество ловушки.

Возникшая между нами связь была сложной и закрученной, и все же мы оба ее чувствовали.

Носом чуял, как они горели

Дэнтон

Мастерской Стейнбаха оказалась небольшая – два с половиной на три метра – пристройка к амбару с единственным уцелевшим окошком, глядящим в поля, и приземистой дровяной печуркой в углу. Стейнбах жестом пригласил меня сесть на деревянный стул, а для себя приволок из амбара плотный тюк сена. Он взял с полки металлическую форму для пирога, поставил ее на верстак, налил туда воды из стоящего на полу ведра, затем поместил в емкость старый керосиновый фонарь и зажег от спички. Тут же вспыхнул и заколебался неровный свет, отчего по стенам заплясали тени.

– Береженого бог бережет, – улыбнулся Карл-Мартин. – В этих сухих краях уж лучше перестраховаться.

Передо мной была самая типичная мужская мастерская, пропахшая смазкой и машинным маслом, с верстаком, инструментами и целой грудой всевозможных обрезков и металлолома, что могут пригодиться в хозяйстве. В углу лежал большой моток колючей проволоки и болторез. Имелись и такие инструменты, которых я распознать не смог, – видимо, достались от далекого предка и были привезены из дальних мест, – а также целый набор напильников для работы по дереву, бережно разложенных на куске замши. Кроме того, по всему верстаку были беспорядочно разбросаны плоскогубцы, гаечные ключи, отвертки, молотки. В дальнем углу верстака, кроме того, стояли книги в переплете: Этьен Жильсон, Рудольф Отто и Рудольф Бультман[49], о которых я никогда даже не слышал. На стене, где у большинства мужчин висит пришпиленный календарь с Мэрилин Монро, у Карла-Мартина помещался листок бумаги с написанным от руки стихом. Я поднялся и подошел поближе, чтобы прочитать. Почерк на листке был прямо-таки каллиграфическим.

Псалом Предрассветный

Что благословеннее грядущего дня?

Будет ли завтра рассвет еще прекрасней?

Способно ли стать драгоценней прикосновение дитя?

Или наполниться большей любовью земля?

В уплывшем вчера мы так уповали на этот день

И называли его благословенным.

И вот, дождавшись, когда он наступил, –

Отринем ль мы его ради мечты о неизвестном завтра?

Ниспошли, о Господи, свет в мое сердце,

Дабы не отвернулся я от этого рассвета.

Пошли радость в мою душу, о Tȟuŋkášila[50],

Дабы я воспел наступающий день.

Устроившись на тюке сена, Стейнбах продолжил потягивать виски.

– Я это написал несколько лет назад, – пояснил он. – Я ж раньше учился в духовной семинарии. Предполагал стать священником.

Он плеснул мне в стакан еще более щедрую порцию.

– Я прочитываю это каждое утро, прежде чем начать новый день.

Я замялся, совершенно не представляя, что ответить, – учитывая столь личное откровение и глубокую набожность стиха.

Стейнбах уловил мою неловкость.

– Все в порядке, не волнуйтесь. Религиозные беседы часто заставляют людей нервничать. Им кажется, будто бы им что-то начнут сейчас втирать, или как-то их обрабатывать, или, вообще, заставят читать