Дорога Одинокого Пса - Кент Нерберн

привыкли возносить молитву перед едой, как мы, благодаря Господа Бога за снедь на столе. Они обращаются к духам животных, которые отдали свою жизнь, чтобы накормить людей. И я еще буду пытаться учить их, как надо молиться?

В отдалении пророкотал раскат грома. Огонек в лампе заколебался.

Стейнбах пригладил широкими ладонями светлые редеющие волосы. Лоб у него заблестел испариной.

– Рай и ад, говорите вы? Знаете, что такое ад? Это когда видишь, как степной пожар уничтожает малыша-теленка, а его мать отчаянно ревет, пытаясь его спасти. В этих воплях и в этих материнских глазах куда больше ада, чем во всех теологических трудах мира вместе взятых. И если дьявол существует, то он – в этом степном пожаре, мистер Дэнтон. Хохочет и убивает, а потом поворачивает и уходит, словно ничего и не случилось.

Стейнбах прижал к глазам костяшки пальцев, словно пытался отогнать видение того, что забыть был не в силах.

– Я должен был уйти из интерната. Я просто не мог там оставаться. Понимаете? Я не мог учить этих индейских ребят тому, во что сам верил лишь наполовину. Тому, что только коверкало им души. – Тут же, словно себя поправляя, он добавил: – Не то чтобы я перестал верить в Иисуса. Просто это сделалось для меня уже не столь значительным. Вы меня понимаете?

Он глядел на меня умоляюще. Как будто просил у меня оправдания. Словно испытывал потребность, чтобы другой белый человек сказал ему, что открытый им, Стейнбахом, мир не плод его воображения и что он вовсе не предал свой народ и свою веру.

– Вы хороший человек, мистер Стейнбах, – ответил я, совершенно не зная, что еще сказать.

– Разве? Вы правда так считаете? Притом, что я пытался заставить этих детей возненавидеть тот мир, что передали им предки? Заставить их ненавидеть самих себя?

Он уже близок был к тому, чтобы расплакаться. Стейнбах прошел к двери и уставился в рокочущую даль. Он долго так стоял, не говоря ни слова. Когда он наконец развернулся, его глаза были исполнены такой муки, какой я еще ни разу не видел на лице мужчины.

– Я думаю, что, может быть, поэтому Господь и забрал у меня сына.

Мы проводили их в путь

Дэнтон

Ночь выдалась тяжелой. Я никак не мог вытеснить из головы образ этого высоченного мужчины, замкнувшегося в своем душевном страдании, который едва ли не умоляет об оправдании и отпущении, в то время как вдалеке, над горизонтом, то и дело вспыхивают молнии и слышатся приглушенные раскаты грома, эхом разносящиеся по пустынным ночным прериям.

Еще труднее было заснуть в кровати, которая, как я теперь узнал, принадлежала его погибшему сыну. Теперь я понял, что за опустошенность я ощутил, оказавшись в доме Стейнбахов. Эта атмосфера безысходной печали пронизывала все вокруг, маскируясь под покой и порядок.

Оглядевшись в комнате, я увидел маленькие металлические самолетики на комоде, а на стене – вырезанные из журналов и пришпиленные кнопками фотографии птиц и зверей. Это походило на святилище, дверь которого закрыли в момент смерти, и все так и осталось там нетронутым – как воспоминание, чересчур болезненное, чтобы оказаться с ним лицом к лицу.

Что же такое случилось? Что за ужасное, безжалостное событие разыгралось в этих стенах, оставив обоих Стейнбахов в ловушке воспоминаний, которые не принято озвучивать в этом огромном опустелом пространстве?

Я не скоро, с трудом заснул, чувствуя себя пристыженно из-за своего появления в этом доме. Стейнбахи вели закрытую, населенную призраками жизнь, и мне не следовало в нее вторгаться.

Когда наутро я поднялся с кровати, Стейнбах вовсю уже бодрствовал. Не представляю, как ему это удалось. У меня-то голова была тяжелой, а у него вообще должно было ломить. Однако у Карла-Мартина не наблюдалось ни малейших последствий нашей ночной попойки. Он был свежевыбрит, одет в чистую белую муслиновую рубашку с длинными рукавами и без воротника, застегнутую на пуговицы до самой шеи. Он сразу напомнил мне амишей[54] – я немало повстречал их конных повозок на проселках, пока колесил по стране.

Миссис Стейнбах стояла на крылечке за задней дверью, тихонько что-то напевая себе под нос и луща кукурузу. Новый день опять обещал быть жарким и без единого дождя.

Я не был уверен, сохранится ли с утра та дружеская открытость, что возникла между мной и Стейнбахом ночью. Или же после пьяной ночной исповеди наше утро будет сковано взаимной неловкостью. А потому решил соблюсти осторожность.

– С добрым утром, мистер Стейнбах.

Он повернулся ко мне с теплой улыбкой.

– Думаю, та бутылка виски должна была стереть между нами всякую формальность. Зови меня Карлом-Мартином. – И он протянул руку, словно желая скрепить пожатием нашу новообретенную дружескую близость.

– А ты меня – Адрианом. С ударением в конце. Или можно звать просто Дэнтоном.

Я еще вчера обратил внимание на его руки. Они были огромными – даже для человека его размеров. Это были руки работящего мужчины, с мозолями от тяжелого труда, – и все же гораздо более изящные, чем я привык видеть. Ладони работяг, что наблюдал я в свою бытность в Мичигане, являли собой скорее памятник пережитым испытаниям: сломанные или отсутствующие пальцы, здоровенные костяшки, шрамы, въевшаяся под ногти грязь. У Стейнбаха руки были совсем другими. Хотя они выглядели довольно крупными и сильными, от них исходило ощущение не столько мощи, сколько точности. Как у хирурга или у пианиста. Это было еще одно несоответствие в этом противоречивом человеке.

– Кофе, я так полагаю? – спросил он.

– Ты верно полагаешь, – улыбнулся я.

Из шкафчика рядом с плитой он достал две кружки. Я заметил, что в стороне там стояла кружечка поменьше. Я старался не додумывать слишком многого, но ее трудно было не увидеть. Карл-Мартин наполнил одну кружку из стоявшего на плите старого белого эмалированного кофейника и придвинул по столу ко мне поближе.

– Отличная вышла ночка, – сказал он, не проявляя ни малейшего смущения из-за того, как много он внезапно открыл мне о себе.

– Да, мне тоже понравилась, спасибо.

– Итак, ты хотел бы узнать побольше о тех индейских мальчуганах. Давай я только сперва закончу готовить завтрак, да и Лилли к нам присоединится.

Я как-то не привык видеть, чтобы фермер сам готовил еду. Обычно этим занимались женщины, которые брали на себя всю работу по дому.

Со знанием дела Карл-Мартин разбил о бортик сковороды одно за другим шесть яиц, причем пользуясь лишь одной рукой. Быстро их пожарил и выложил по два на каждую из трех тарелок, расставленных на столе вместе с ножами и