Дорога Одинокого Пса - Кент Нерберн

успели добраться к ней вовремя. Так мы и остались потом дружить вдвоем, Лилли и я. Две индейские девчонки. Так замечательно, что у меня появилась подруга тоже из индейцев, пусть даже мы и были разными.

– Как все же ваша семья здесь оказалась? – спросил я. – Ведь это большей частью город белых.

– Моя семья живет здесь уже очень долго. Мы происходим из народов янктонаи и санти. Мы из местечка Čhaŋšáyapi в Миннесоте. Сюда мы переехали после бойни, устроенной генералом Сибли около сотни лет назад[59]. Вам знакомо название Čhaŋšáyapi?

– Нет. Ни разу даже не слышал.

– Это там, где деревья с обагренными стволами[60]. Белые люди называют это место Редвуд-Фоллз. Мы вовсе не по своему желанию сюда перебрались. Мы уехали после публичной казни, когда повесили всех тех индейцев. Президент Линкольн – вот кто это сделал. Многих из приговоренных к смерти он, конечно, спас. Хотя мог бы спасти и больше[61]. Но у него была эта ужасная Гражданская война[62]. Разве было у него время думать еще и об индейцах!

У Иды однозначно язык был без костей. Она тараторила и тараторила, изредка прерываясь лишь затем, чтобы пожевать печенье или проверить, не пора ли подлить мне еще кофе. Я бы ни за что не сумел ее остановить – впрочем, у меня и не было такого желания. Я просто слушал и кивал, надеясь, что так или иначе она дойдет до вопроса о мальчиках.

– Это были горькие, скорбные времена. Вот что рассказывала мне о тех годах моя Uŋčí. Мы любили свои земли, наши Čhaŋšáyapi, что на южном берегу реки Миннесоты. Там была наша родина, наш дом. Правительство обещало, что мы сможем там остаться, если продадим им свои земли. Нам не хотелось этого делать, но народу нужно было как-то жить. Нам обещали деньги, чтобы мы могли прокормиться. Вот только наши деньги передали правительственным агентам, которые не стали нам ничего отдавать. Разве вы этого не знаете?

– Нет, – ответил я, хотя и имел некое смутное представление о тех событиях.

– Uŋčí говорила, были очень тяжелые времена. На полях был недород, от засухи ничего не росло. Люди голодали. Женщины ползали по земле, ища хотя бы зернышко, чтобы покормить малых деток. И нашлись юноши, которые исполнились гнева. Они не могли смотреть, как умирают от голода их младшие братья и сестры. Не могли видеть, как скрючивает стариков, слабеющих от бескормицы. Они возмутились, сказав, что мы попрошайничаем, как собаки. И убили нескольких белых фермеров. Для большинства наших людей это явилось большим огорчением. Мы давно жили бок о бок с белыми людьми. Мы с ними дружили. Это правительство так скверно с нами обращалось – но не обычные люди.

– Так это всегда и бывает, – вставил я.

– Многих тех юнцов, – продолжала Ида, даже не обратив внимания на мой комментарий, – просто тянуло в битву. О, им так хотелось почувствовать себя настоящими воинами! Они сказали: мы могли бы прогнать с наших земель белых фермеров, потому что все молодые белые ушли на Гражданскую войну. Сказали, что сейчас самое время это сделать. А еще – что наши вожди стали трусливыми.

Она горестно покачала головой, уставясь в пол, как будто вороша тяжелое, болезненное воспоминание.

– Юные головы не раздумывают о войне. Они лишь мечтают стать героями. Это вот женщины переживают о войне. Это они думают о побоищах, о крови. Думают о своих детях, о стариках. Иногда я даже жалею, что не женщины руководят миром.

– Да, это было бы лучше, – согласился я.

– Правительство послало своих солдат. Видимо, не все ушли на Гражданскую войну. У них было много разных ружей. И случилось большое побоище. Пролилось море крови – и нашего народа, и белых людей. Наши мужчины отослали нас прочь. Велели нам идти на равнины, к западу от лесистых земель, где мы жили испокон веков. Сказали, что ежели белые солдаты возьмутся нас преследовать, то нам надо идти и идти в сторону заката. Что нас не станут теснить до самой зимы. Что зимой белые воины не любят сражаться.

Она заглянула в мою кружку:

– Еще кофе?

– Нет, спасибо. Лучше расскажите, что было дальше.

Улыбнувшись, Ида мягко похлопала меня по руке:

– С удовольствием расскажу. Вы славный малый.

И она продолжила рассказ:

– Многие семьи остались. И их посадили за решетку. Их увезли в тюрьму на форт Снеллинг, туда, где сливаются две реки. Многие мои родичи там умерли. Я до сих пор возношу за них молитвы.

Тогда и случилось это многолюдное повешение. Наших мужчин солдатам удалось переловить. Правительство приказало построить огромную платформу, и на нее вывели приговоренных. Накинули им на шеи веревки. А белые люди пришли на это посмотреть. Зрителей собралось очень много. Наши мужчины держались храбро. Uŋčí рассказывала: когда им надели на шею веревки, они стали громко петь свою предсмертную песню. Они ушли в мир духов с достоинством и отвагой.

А еще Uŋčí сказала: белые люди, видя их смерть, радовались и улюлюкали. Когда я услышала об этом, я никак не хотела больше знаться с белыми людьми. Я сказала, что буду держаться от них подальше, хотя мы и жили теперь с ними бок о бок. Если люди радуются при виде того, как другие умирают, значит, у них злой дух.

Вот почему в детстве я держалась от всех в стороне, делая исключение лишь для Марины, ну а потом, когда мы познакомились, то и для Лилли. Я любила играть со своими куклами. И с удовольствием бывала одна. Но Лилли оказалась совсем не такая, как я. Ей хотелось знать всё и обо всем. И ей неважно было, относится ли это к жизни белых людей или к нашему народу. Ей просто хотелось все знать. – Ида улыбнулась. – Ох, а еще ей так хотелось, чтобы у нее появился возлюбленный! Когда Лилли узнала, что я поступаю в индейскую школу, она тоже захотела туда пойти. Дескать, может, там ей удастся повстречать парня. Я пыталась ей втолковать, что в индейской школе ей не понравится. Что там приходится жить постоянно. И что там плохо обращаются с детьми. Что там часто бьют и насильно учат христианству.

– А почему же вы сами туда пошли? – спросил я.

– У меня умер папа, и нам нечего было есть. Мои Uŋčí и Uŋkáŋna жили довольно далеко от города. Я бы и рада была жить у них, но их дом находился слишком далеко. Зимой я бы от них никак не смогла