Дорога Одинокого Пса - Кент Нерберн

Услышав звяканье тарелок и приборов, она пришла со двора и села за стол напротив меня.

Стейнбах налил и ей в кружку кофе.

– Благодарю, Карл-Мартин, – произнесла она.

Он в ответ кивнул и улыбнулся.

В их речи и вообще в их взаимоотношениях чувствовалась какая-то непривычная церемонность, граничащая с ритуальностью. Они одновременно приподняли кружки с кофе, словно в знак благословения. С некоторой робостью я сделал то же самое.

– Mitákuye oyás’iŋ[55], – сказала миссис Стейнбах. Затем, подняв взгляд на меня, добавила: – Спасибо, что согласились провести ночь в нашем доме, мистер Дэнтон.

– Это была честь для меня, – ответил я, непроизвольно приняв такой же официальный тон, чему сам немало удивился. – Прошу вас, если угодно, зовите меня Адриан. Или же просто Дэнтон. Было очень любезно с вашей стороны позволить мне остаться на ночлег.

– А вы можете звать меня Лилли.

Кружку она держала обеими руками, как ребенок – стакан молока. Каждый ее глоток был неторопливым и осознанным, окруженным аурой тихой бдительности. Все внимание женщины было сейчас приковано ко мне. Хотя она не глядела на меня в упор, чувствовалось, что из-за ободка кружки она следит за каждым моим действием: как я намазываю маслом хлеб, как ем глазунью, пью кофе. В ее взгляде не было ничего оценочного – лишь постоянная настороженность, какую можно порой заметить у официанта или у животного, пытающегося решить, то ли подойти к человеку, то ли лучше держаться поодаль.

– Расскажите побольше о себе, мистер Дэнтон, – попросила Лилли, предпочтя в обращении ко мне формальную сдержанность. – И о том, почему вы так заинтересованы в судьбе этих мальчиков.

Я уже более подробно рассказал о своей работе у Два-Пальца, о знакомстве с Ри и стариком-индейцем Одиноким Псом. Признался, что своей заботой о дедушке и привязанностью к матери эти мальчики что-то тронули в самой глубине моей души. Поведал, насколько потрясло меня то, как разбилась священная трубка, и то, какой злорадной и жестокой была реакция на это моего начальника.

– Вы видели, как разбилась čhaŋnúŋpa? – уточнила Лилли.

– Да.

– А мальчиков вы при этом видели? Как они отреагировали?

– Видел. Младший, похоже, был очень напуган. А старший внезапно посерьезнел – прямо будто весь похолодел, словно в этот момент что-то переменилось в его душе. Это было странно наблюдать. Как будто он вдруг перестал быть ребенком. Никогда еще подобного не видел.

Лилли с улыбкой кивнула.

Карл-Мартин молча следил за нашим разговором, сложив свои огромные ладони домиком над носом и ртом.

Поднявшись, Лилли вышла в другую комнату и вскоре вернулась, принеся раковину морского ушка и орлиное перо, достала из маленького кожаного мешочка, хранящегося на полке, щепотку шалфея[56]. Карл-Мартин оставался все так же молчалив и неподвижен. Жена его между тем насы́пала шалфей в ракушку, подпалила, обмахивая тлеющую траву пером, пока дым от нее не стал подниматься легкой струйкой, наполняя комнату характерным ароматом.

– Я хочу, чтобы все плохое отсюда ушло, – произнесла Лилли почти в той же сухой церемонной манере. – Чтобы, когда мы станем говорить о мальчиках, все плохое, что совершали вы с этим человеком по прозванию Два-Пальца, осталось у вас позади.

Она подхватила дым, сложив чашечкой ладони, и провела ими вокруг головы. Карл-Мартин проделал то же самое. Лилли снова пообмахивала пером тлеющий шалфей и указала рукой на меня. В точности как и хозяева, я пронес ладонями дым у себя вкруг головы.

Затем женщина произнесла несколько слов на родном языке и вышла из-за стола. Вернувшись, она взяла щепоть какой-то другой сушеной травы, положила ее в середину раковины и подпалила, обмахивая орлиным пером, так же как и прежде шалфей. Вокруг разлился гораздо более сладкий аромат. И снова они с Карлом-Мартином овеяли дымом свои головы и велели мне сделать так же.

– Вы должны мне пообещать, что вы с добрым сердцем пойдете на поиски и что вы будете делать только то, что действительно поможет мальчикам, – сказала Лилли тихим, но властным голосом.

– Обещаю, – ответил я. Будто брачную клятву произнес!

Отложив на стол перо, Лилли поместила ракушку между нами. Дымок от нее все так же поднимался тонкой извилистой струйкой, наполняя комнату сладким, навевающим дремоту запахом.

– Теперь я вам поведаю о мальчиках, – заговорила Лилли. – О Леви и о Рубене. Карл-Мартин наткнулся на них, когда братья шли по обочине дороги. Они у нас переночевали. Мы их накормили, отмыли, дали им одежду. Я убедилась, что они здоровы и с ними все в порядке. Так что можете передать их матери, что о них позаботились и они в безопасности. Это успокоит ее душу.

Произнесла она все это совершенно хладнокровно. Я мог лишь представить, какие она испытывала чувства, когда уложила этих маленьких индейских ребят в кровать своего умершего сына и по пути к двери окинула взглядом игрушечные самолетики на комоде и вырезанные картинки на стенах.

Услышанная от нее информация, конечно, успокаивала, но была явно недостаточной. Моей задачей было разыскать мальчиков, а не просто удовольствоваться обнадеживающей вестью. К тому же мне ее слова не говорили ничего о том, что с ними произошло дальше.

– Так и где они сейчас? – спросил я.

Лилли перевела взгляд на мужа.

– Расскажи ему ты, Карл-Мартин.

С того момента, как его жена начала говорить, Стейнбах хранил молчание.

– Мы проводили их в дальнейший путь, – произнес он.

Уверен, что потрясение, отразившееся на моем лице, было вполне осязаемым. Этим мальчишкам было всего одиннадцать и шесть! Такое бессердечие казалось совсем нехарактерным для этой заботливой, хотя и немного загадочной пары.

– Но почему? – спросил я, даже не пытаясь скрыть удивление. – И куда? Ведь они же совсем еще дети!

– Я принял такое решение, – объявил Карл-Мартин.

Лилли налила мне еще кофе. Едковатая сладость дыма от тлеющей травы по-прежнему витала в комнате.

– Вы сказали, что видели, как у него внутри все переменилось, – напомнила женщина. – Как будто он внезапно перестал быть ребенком.

– Да, это так.

– Это был зов čhaŋnúŋpa, – сказал Карл-Мартин, подхватывая мысль жены.

– Вы ведь знаете, что такое čhaŋnúŋpa, мистер Дэнтон? – добавила Лилли.

Я кивнул.

– Курительная трубка. Вроде той, что разбил Два-Пальца.

При мне это было первый раз, когда они оба активно включились в разговор, а не полагались всецело один на другого.

– Čhaŋnúŋpa – это не просто трубка, мистер Дэнтон, – взялась разъяснять Лилли. – Čhaŋnúŋpa – нечто живое. Творец дал нашему народу čhaŋnúŋpa, чтобы исцелять людей. И если у их дедушки разбилась čhaŋnúŋpa, это случилось для того, чтобы призвать кого-то к осознанию некой истины. Мы