Дорога Одинокого Пса - Кент Нерберн

Wagmíza-wasná

Дэнтон

Дом Стейнбахов я оставил, пребывая в глубоком смятении. В этих стенах столько всего происходило – там чувствовалось столько силы и столько любви – и в то же время столько ностальгии и горечи.

В нем повсюду жили призраки минувшего. Индейская женщина, отошедшая от традиций своего народа, воспитанник семинарии, отринувший стезю священника, и ребенок, чья смерть, которой здесь никто не поминал, словно кричала о своем немом присутствии из-за закрытой двери детской.

И что сильнее всего поразило меня в жизни этих людей, так это моральные устои, пронизывавшие каждое действие обоих. Начиная с того, что им потребовалось услышать от меня определенные слова, прежде чем пригласить в дом, заканчивая общей молитвой перед едой и их бессердечным, казалось бы, решением отправить мальчиков в дальний путь одних.

Причем больше всего вызывало недоумение именно их безответственное отношение к тому, чтобы отправить двоих детей в поход на две с половиной сотни километров по палящему солнцу и негостеприимной местности ради духовного поиска и возмужания, а также ради куска камня, которому приписывают священное значение.

Здесь в равной степени сошлись безжалостность и вера, причем для Стейнбахов, похоже, все это казалось нормальным. Я ничуть не сомневался в их вере в великое духовное значение путешествия, и все же у меня в голове не укладывалось, как эти душевные заботливые люди могли подвергнуть риску здоровье, а может быть, и жизнь двух мальчиков, совсем еще детей, проводив их в путь, полный неизвестности и всевозможных угроз.

Между тем мне пришлось напомнить себе, что Ри тоже отправила их подальше от дома – а уж она-то им не кто иная, как мать. Но она вынуждена была это сделать ради выживания сыновей. А Стейнбахи поступили так ради служения тому, что посчитали высшей целью. На мой же взгляд, их действия сводились к тому, что двух мальчиков, еще слишком маленьких, чтобы вообще где-то бывать без сопровождения взрослых, отправили под изнуряющий зной и пыльные бури с котомкой за плечами и наивной, но благородной мечтой.

Однако и этого оказалось недостаточно.

Стейнбах сообщил, что для начала они отправили мальчиков к некой Иде – индейской женщине, которую Лилли знает с самого детства и которая большей частью обособленно живет в нескольких километрах от них.

– Она хранит исконные обычаи, – сказала Лилли. – Мы поняли: именно она знает, что делать.

Как может человек, ни разу даже в глаза не видевший этих мальчиков, знать, как с ними поступить? Для меня это была загадка.

– Тебе непременно надо к ней наведаться, – подхватил Карл-Мартин. – Только будь настороже: она заболтает тебя до смерти.

Меня подмывало ответить ему, что индейцы ведь никогда не говорят два слова там, где можно обойтись одним, однако я уже давно усвоил: в твоих же интересах не вынуждать никого и ни в чем объясняться. Просто слушай внимательно, что говорят, оценивай как есть и поступай с этим так, как считаешь нужным. Это лучший способ сохранить с людьми согласие.

* * *

К дому Иды надо было ехать прямиком по той самой гравийке, что тянулась перед домом Стейнбахов. Ехал я не торопясь, питая надежду где-нибудь заметить мальчиков – или играющими в дренажной канаве, или рисующими что-то палочкой на земле. Однако удача мне не улыбнулась.

Ее дом одиноко стоял на небольшом возвышении метрах в четырехстах от дороги. С расстояния он напоминал нечто среднее между работами Эндрю Уайета и пейзажами Гранта Вуда[57]. Чувствовалось в нем что-то одинокое, отчаявшееся, отшельническое – и в то же время что-то буколическое и безмятежное. Несмотря на изолированность, в нем ощущался авторитет и крепкая рука, как будто этот дом принадлежал банкиру или процветающему землевладельцу, хотя определенно видал лучшие дни. С широкого парадного крыльца открывался обзор на окружающий сельский ландшафт – самое место, где зажиточный фермер мог бы сидеть и любоваться плодами своих трудов или трудов своих работников.

Когда я свернул с дороги к дому, Ида отдыхала на крыльце. С большим изумлением я разглядел, что сидит она в кресле-каталке. Ни Карл-Мартин, ни Лилли, говоря о ней, даже не обмолвились о ее ограниченных физических возможностях.

Это была явно невысокая и полная женщина. Моя мать назвала бы ее «пухляшкой». Как и на Лилли, на ней было домашнее платье из набивного ситца (очевидно, это была самая популярная одежда у здешних женщин) и мягкие розовые шлепанцы, которые условно можно было назвать любимыми тапочками. На ногах, сунутых в шлепанцы, были плотные шерстяные чулки, а ступни женщины едва доставали до подножки инвалидного кресла. Само кресло было простым, без малейших изысков и украшательств, как предмет, созданный для государственного учреждения.

Но даже несмотря на платье как у белой фермерши, коренное происхождение хозяйки четко определялось. Кожа у нее была оттенка лесного ореха, прямые белые волосы были зачесаны назад и удерживались узкой эластичной повязкой. Хотя, со слов Лилли, они с Идой и выросли вместе, создавалось впечатление, что эта женщина совсем другого поколения. Прошедшие годы явно дались ей нелегко – выглядела она как старуха.

Когда я подъехал ближе, Ида помахала мне рукой, не выразив ни удивления, ни какого-либо недоумения в связи с моим приездом. Словно я был ее давнишний друг, навещавший ее чуть ли не каждую неделю. Она взмахнула рукой, будто держа пальцами платочек, и издала доброжелательное «Добрый де-е-ень!» – вытягивая последнюю гласную так, словно кричала в каньон.

Меня всегда изумляли люди, у которых вроде бы есть все причины чувствовать себя одиноко и подавленно, но притом они наделены каким-то внутренним источником сил, делающих их самодостаточными и почти сверхъестественно жизнерадостными. Ида оказалась идеальным образцом таких людей. Улыбка ее была полна бодрости и искреннего веселья. Даже не успев выбраться из машины, я уже почувствовал себя желанным гостем.

– Доброе утро, мисс Ида, – поздоровался я. – Меня зовут Адриан Дэнтон. Меня к вам направили Лилли и Карл-Мартин.

Она чуть откатилась в своем кресле.

– Ух ты, – легко хохотнула она, – Лилли и Карл-Мартин! Готова поспорить, это как-то связано с теми мальчонками. Очень были милые ребятки, эти двое братиков.

То, что она обмолвилась о них в прошедшем времени, меня несколько озадачило.

– Заходите, присаживайтесь, – предложила Ида. – И мы обо всем с вами поговорим.

Она ловко развернула кресло и вкатила его в дом. Ее не волновали ни цели моего визита, ни возможные мотивы.

Я неуверенно прошел вслед за