Дорога Одинокого Пса - Кент Нерберн

у него в маленькой надворной постройке. Размером примерно с этот вот сарай. Я помогал ему доить коров, да и с разными другими работами на ферме. Просто нормальный, здоровый, настоящий труд. И возможность познакомиться с местными. Славные, кстати, люди.

Лето тогда выдалось тяжелое. Такое же, как в этом году. А может, еще и хуже. Спросите: жаркое? Господи, да оно было как дыханье дьявола! И невероятно сухое. Ни единого дождя, вообще ни капли! Все только и делали, что с надеждой смотрели на небо. В церквях было не протолкнуться. Люди стояли на коленях, моля о дожде, моля о помощи, о каком-то облегчении. Народ просто цеплялся кто за что мог. Примерно как сейчас. Хозяйство у каждого было не бог весть: пара коров да несколько кур – вроде как у меня сейчас. И все зависит от урожая. Хороший урожай – живешь и радуешься. Скудный – чахнешь и умираешь. Тот старичок, у которого я работал, растил кормовую траву и заготавливал сено. Не так чтобы много. В основном чтобы свою скотину прокормить. Ну и другим фермерам продавал немного. За счет этого он и выживал, едва сводя концы с концами. И вдруг вокруг начались степные пожары. Возможно, от молнии. А может, кто-то палил траву, да дело вышло из-под контроля. Вы наверняка о таком слышали. И зарево, думаю, видели не раз – но с расстояния во много километров. Совсем как эту молнию сейчас, – указал он на дверной проем, в котором виднелось, как на далеком горизонте вспыхивали в ночи разряды.

И вот однажды невдалеке от нас – не дальше километра – что-то полыхнуло. Я был тогда в поле с коровами и лошадьми. Внезапно прямо через дорогу выросла стена огня метров двенадцати или пятнадцати. Дым от него, аж чернющий, клубился, извивался, поднимаясь к небу. Слышали, как говорят «языки пламени»? Так вот, я видел их воочию – эти языки. И это было очень громко. Вы даже не поверите, какой рев оно способно издавать!

Карл-Мартин крепко схватил меня за предплечье – будто тем самым мог дать мне ощутить всю силу им пережитого.

– И это начало двигаться на нас. Как будто оно огляделось вокруг, увидело нас и решило за нами прийти. В мгновение ока оно перемахнуло дорогу и пошло в нашу сторону. Причем с гулким неистовым ревом. Я и не думал, что огонь способен так реветь! Сперва охватило пастбище, пытаясь добраться до лошадей и скота. Мы ломанулись прочь. Бежали все: лошади, коровы, их маленькие телята. Но огонь ловил то одного, то другого и тут же пожирал. – Стейнбах схватился руками за голову и закрыл глаза. – Я носом чуял, как они горели. Они отчаянно стенали и умирали в муках, и у всех в глазах стоял страх. Словно это геенна огненная, мистер Дэнтон! Бежишь сквозь дым, который душит и преследует тебя, и слышишь отовсюду вопли ужаса. А жар делается все сильнее, и ты молишься, и изрыгаешь проклятия, и делаешь все, что в твоих силах – и не можешь даже повернуться посмотреть на это пламя, потому что оно выжжет тебе лицо. И это не похоже было на какое-то наказание от Господа. Это не было чем-то далеким и отстраненным, чем-то умозрительным из книжки. – Стейнбах помолчал немного, словно раздумывая, стоит ли продолжать. – Не знаю, как вам это сказать… Но эта штука была живой. В ней как будто имелся дух. И она потешалась над нами. Она словно осознанно выбрала именно нас. Скажете, это сумасшествие? Но я не сумасшедший. Это нечто гналось за нами по пятам, измывалось. Один из соседей рассказал потом, что он убил быка из своего стада, вспорол и проволочил по полю трактором, делая противопожарную полосу. Огонь вплотную подошел к этой полосе и остановился. Застелился по земле, словно пытаясь переползти преграду, затем набросился на тушу этого быка, сжег ее прямо на глазах у соседа. Потом как будто соскочил с нее и двинулся дальше. Оно делало то, что хотело. Говорю вам: у этой штуки был разум. Она сознавала, что творила. Клянусь Богом, никогда в жизни не встречал ничего подобного! А потом – словно по щелчку пальцев – оно просто развернулось и ушло. И тишина. Кругом чернота. Повсюду обугленные туши. И запах жженой плоти, паленой шерсти, горелого сена. Это нечто просто взяло и ушло. Словно закончив свою работу.

Я тогда плакал, молился. И вот что я хочу вам сказать. Я молился не какому-то Богу из заоблачных далей. Не какой-то абстрактной Mysterium Tremendum. Я обращался к этому огню, умоляя его держаться от нас подальше, уйти в какую-то другую сторону и больше никогда не возвращаться.

И именно тогда я постиг: я все жил с головой в своих книжках, в полемиках о божественности Иисуса, и Господь Бог правил передо мной мировым шоу, точно шпрехшталмейстер на манеже. И тут вдруг является эта штука – смеющаяся и беспощадная, – поворачивается, видит нас и начинает преследовать. А затем, как будто наигравшись и насытившись, просто разворачивается и уходит. Оно живое, точно вам говорю! В нем ощущался дух. И у него был разум. – Стейнбах снова схватил меня за руку. – Вы думаете, я сумасшедший?

– Да нет, – ответил я, даже не представляя, что еще сказать.

– А эти коровы, пытающиеся спасти своих телят, – кричащие, ревущие, вопящие, совсем как люди. Совсем от нас не отличающиеся. Клянусь Богом, они тоже молились – по-своему, по-животному. Я прямо чувствовал их души, видел, как их дух расставался с плотью. Вот тогда-то во мне все и переменилось. Все, что есть в этих книгах, – указал он на стопку на верстаке, – иссохшее, как урожай на этих полях. Из них высосаны все соки. И я еще буду пытаться втолковывать этим маленьким индейским детишкам про какого-то Иисуса, жившего в тех местах, о которых они ни разу не слышали! Внушать им, что их дедушки и бабушки в своей вере ошибались. И родители тоже. Это притом, что их всю жизнь окружают эти духи. Страшные грозы, пылевые бури, смерчи и торнадо. Пожары, подобные языку дьявола.

Мысли его начали как будто разбредаться. Говорил он все это уже не для меня. Это было что-то вроде сокровенного признания, мучительного изъяснения глубоко личного кризиса веры.

– Неужто вы не понимаете? Вот сидят перед нами за партами, сложив ручки, эти маленькие индейские ребятишки, и мы вещаем им нечто, совершенно непонятное. «Благослови нас, о Господи, и эти Твои дары». Велим им молиться перед едой. А что вообще означает эта застольная молитва? Ведь индейцы не