Дорога Одинокого Пса - Кент Нерберн

И хотя по возрасту и происхождению они вполне годились друг другу в сестры, миссис Стейнбах и Ри казались полярно противоположными. Резкая и импульсивная Ри была совершенно приземленной и постоянно источала еле сдерживаемый гнев. В миссис Стейнбах, напротив, чувствовалось что-то неосязаемое, неземное – какая-то далекая печаль, словно она не полностью присутствовала в настоящем.

Она так очаровательно смотрелась в типичном платье фермерши – и это разительно контрастировало с тесными джинсами Ри и ее синей рабочей рубашкой с мужского плеча. Это было словно противостояние ранчо и фермы, представленное в одеяниях сильных, волевых и вполне располагающих к себе индейских женщин.

Я сразу же был покорен гостеприимным убранством жилища Стейнбахов. Там оказалось совсем не то, что я ожидал увидеть, глядя на него снаружи. В доме было несколько пухлых удобных кресел и пианино, причем все это уютно рассредоточилось вокруг овального плетеного ковра с кофейным столиком посередине, на котором виднелась россыпь журналов National Geographic и Life.

Стены были оклеены бумажными обоями с розовым узором, а один угол гостиной занимал большой книжный шкаф наподобие буфета, заполненный старыми книгами в твердом переплете и как будто бы даже полным собранием энциклопедии Britannica. Рядом с изображением Иисуса, молящегося на горе (которое я в детские годы видел, пожалуй, в каждом доме в Мичигане), на стене висела репродукция Максфилда Пэрриша с двумя девушками между колоннами[47]. Это была комната, созданная для уютного отдыха, и она мгновенно подействовала на меня раскрепощающе, хотя, признаться, я был удивлен полным отсутствием в ней каких-либо индейских сувениров или украшений.

Я попытался было украдкой пройтись взглядом по книжным полкам (книги и выставленные там фотографии обычно дают некоторое представление о жизни хозяев), однако Стейнбах сел прямо напротив меня и полностью завладел моим вниманием. Супруга его удалилась на кухню, оставив нас, мужчин, наедине.

– У нас не так уж часто случаются гости, – молвил Стейнбах, откидываясь на спинку кресла и сцепляя руки за головой. Его открытая, расслабленная манера сидеть была прямой противоположностью той жесткой официальности, с которой он меня встретил на крыльце. – Жена моя из коренных американцев. Здешний народ не очень-то жалует смешанные браки. Так что мы большей частью ограничиваемся обществом друг друга.

– Зато меньше неприятностей извне, – заметил я. – Я и сам живу почти что так же.

– И тем не менее у любого человека время от времени просто возникает потребность в компании. – Он кивком указал в сторону кухни, откуда было слышно, как его жена шинкует овощи. – Вы ж знаете, как индейцы общаются. Зачем говорить два слова, если можно все сказать одним!

Примерно таким выражением я и сам не раз описывал индейцев, с которыми мне доводилось иметь дело в резервации.

Из шкафчика под книжными полками Стейнбах извлек янтарного цвета бутылку виски в полпинты. Она была запылившаяся и еще непочатая.

– Смочим горло? – предложил он. – Очень уж засушливая година нынче.

– Неплохая мысль, – поддержал я. Алкоголь в этих краях стоил дорого и весьма ценился. Если хозяин собирался ради меня вскрыть новую бутылку, это был истинный жест гостеприимства. И отвергнуть его было бы нехорошо. К тому же выпивка, быть может, сделала б его более разговорчивым насчет разыскиваемых мною мальчишек. – Но только немного. Я не так чтобы любитель выпить.

Стейнбах поставил перед нами по стакану, от души плеснул виски в мой, себе же налил наполовину.

– А теперь поведайте-ка мне о тех маленьких беглецах, которых вы ищете, – попросил он.

И я рассказал ему и про Два-Пальца, и про разбившуюся трубку, и про старика-индейца Одинокого Пса, и про грязную камеру.

– Этот Два-Пальца, я вижу, настоящий мерзавец, – отозвался он, выслушав.

– Это еще только верхушка айсберга.

– Старика никак нельзя было сажать за решетку. А трубка? Разве ж можно так неуважительно относиться к čhaŋnúŋpa!

То, как Стейнбах произнес это слово, принесло мне большое облегчение. Я сразу почувствовал себя комфортнее. Это говорило о том, что Стейнбах все понял. Впрочем, учитывая происхождение его жены, немудрено, что он с особой щепетильностью относится к обычаям индейцев. От его все возрастающего радушия и искренности я начал отогреваться. И вскоре почувствовал, что готов открыться ему даже больше, чем предполагал.

– Я как-то слишком глубоко в этом всём увяз, – признался я. – Связался зачем-то с этими интернатами и с Два-Пальца. Сам-то я дитя Среднего Запада. Я с Мичигана. Точнее, с Верхнего полуострова. Приехал сюда просто в поисках чего-то нового. Я ж ничего не знал. Я взялся за эту работу, чтобы заработать какие-то деньги да чем-то занять свое время. Решил, что, наверное, школы-интернаты – хорошо для ребятишек. Ну, сами знаете: трехразовое питание, всякая там грамота с арифметикой.

На лице у Стейнбаха отразилось понимание.

– Именно так и думают большинство людей, пока не увидят их в действии.

– А вы как-то были с ними связаны? – поинтересовался я.

– Отчасти, – сказал он, поднося стакан к губам. Ответ прозвучал как будто отсекающе – мне ясно дали понять, что это не тот вопрос, который Стейнбах пожелал бы обсуждать.

Далее мы неспешно потягивали виски, обмениваясь историями о своих детских и отроческих годах на востоке США. Стейнбах происходил из Огайо, из маленького городка под названием Гнаденхуттен. Сам он не нашел нужным объяснять, как очутился в этих краях, и я не стал спрашивать. Рассудил, что, когда человек хочет чем-то поделиться, он это сделает сам. К тому же жизнь этой пары была исключительно их личным делом.

С кухни между тем стал просачиваться в гостиную восхитительный аромат жареной курицы. Заметив, что мое внимание свернуло в ином направлении, Стейнбах спросил:

– Останетесь с нами поужинать?

– На самом деле, мне следовало бы отказаться, – ответил я, хотя перспектива была очень заманчивой. День клонился к вечеру, и я и так у них засиделся, а мне еще предстояло найти место для ночлега. – Я не теряю надежды выйти на след ребят.

Из кухни в гостиную вышла миссис Стейнбах.

– Думаю, мы сумеем помочь вам с поисками мальчиков, – сказала она. – Если вы разделите с нами ужин, мы сможем об этом поговорить. Пожалуйста, останьтесь.

Доносящиеся из кухни ароматы и возможность найти след беглецов были слишком убедительными аргументами, чтобы от этого отказаться.

– Если это не доставит вам излишних беспокойств.

– Желанные гости не бывают беспокойством, – улыбнулась хозяйка.

Я быстро проникался к этой женщине искренней симпатией. Она являла собой причудливое сочетание добродушия и настороженной сдержанности, к тому же ей была свойственна такая незатейливая и естественная любовь к домашнему очагу, что это напомнило мне мою бабушку – как будто приготовление пищи и