Дорога Одинокого Пса - Кент Нерберн

– Проходите, садитесь, – подбодрила меня Ида. – Вы идите в гостиную, а я сделаю нам кофе. Я варю чудесный кофе!

Я прошел в гостиную и опустился в большущее кресло, располагавшееся в одном из углов комнаты. Стоило мне сесть, как из его обивки взметнулось целое облако пыли. Она зависла в воздухе, пропуская сквозь себя поток дневного света, что лился из двух высоких окон, занимавших бо́льшую часть восточной стены дома.

В противоположность дому Лилли, жилище Иды было полно индейских поделок и сувениров. Там имелись, например, расшитые бисером мокасины, соседствовавшие на полках с вырезанными из красного камня быком, медведем, орлиными головами. Одну из стен сплошь закрывало лоскутное индейское одеяло со звездой[58]. С потолка тут и там свисали разного вида «ловцы снов».

Но, возможно, самым любопытным и притом совершенно необъяснимым предметом в этой комнате было стоявшее посередине перевернутое деревянное корыто. В нем имелось четыре отверстия, очень напоминавшие мультяшные мышиные норки. Я решил, что это некий ударный инструмент или что-то в этом роде, помогающее женщине справляться с ее физическими ограничениями.

– Ах, вот что вас озадачило! – легко рассмеялась хозяйка, вкатившись в гостиную с подносом, на котором стояли две белые кружки с кофе. – Я вам расскажу об этом, когда мы немножко угостимся.

Она протянула мне печенье, которое доставила к столу вместе с кофе.

– Вот. Пробуйте.

Печенье оказалось кисло-сладкое и плотное, почти как пеммикан. А на вкус напоминало кукурузную лепешку с ягодами.

– Пробовали вы когда-нибудь столь же вкусное печенье? – спросила Ида.

– Ни разу с тех пор, как уехал из родительского дома, – улыбнулся я. – Сразу вспоминается мама, она тоже любила делать печенье.

– Это wagmíza-wasná, – сообщила женщина. – По рецепту моей бабушки. Я лишь слегка его подправила.

Она тоже взяла печенину, надкусила край.

– Так и откуда вы знакомы с моей Лилли?

– Да я, на самом деле, не знаком, – замялся я. – Я просто…

– Ах, эта Лилли! – со смехом прервала меня Ида. Ей определенно хотелось больше говорить, нежели слушать. – Лилли всегда была такой упрямой!

Она подкатила ко мне кресло чуточку ближе.

– Знаете, ей вообще бесполезно что-то говорить! Уж и ее мама, и я сколько повторяли ей, чтобы она не выходила за этого парня, за Стейнбаха. Нам казалось, он слишком уж глубокий христианин. Но она и слушать нас не стала! Все равно взяла да за него и вышла. Вообще-то, он оказался хорошим человеком, этот Стейнбах. Действительно хорошим и достойным. Но мы-то понимали, что ей придется жить с ним в христианских традициях, как белой фермерше. И нам казалось, что ей не пойдет это на пользу.

– Вы, похоже, очень хорошо ее знаете? – спросил я.

– Ой, она же моя самая давняя подруга! Хотя теперь я уже редко ее вижу. Они с Карлом-Мартином живут достаточно уединенно, особенно с тех пор, как не стало Джозефа. Карл-Мартин заезжает ко мне раз в неделю помочь кое с чем по хозяйству. А Лилли все время сидит дома. Я бы очень хотела, чтоб она ко мне приехала, но, как мне кажется, на душе у нее еще слишком тяжело.

Ида попыталась было откусить от печенья побольше, но смогла скорее лишь потеребить его губами. Очевидно, зубов у женщины осталось немного.

– Я к ним ездила помочь после смерти сынишки, – продолжала она. – Они его похоронили по-христиански, но Лилли хотела, чтобы что-то было и по нашим индейским обычаям. Когда кто-то уходит, людям хочется держаться за руки с себе подобными. Лилли желала, чтобы прозвучали молитвы и на нашем древнем языке. А я эти молитвы знаю.

Теперь я точно понял, что Стейнбах не шутил: Ида готова была заболтать меня вусмерть. Впрочем, печенье у нее действительно было очень вкусным, да и сама она оказалась восхитительной. Ее доброе сморщенное лицо напоминало мне кукол с головами из сушеных яблок, что мастерили нам когда-то в Мичигане бабушки. А потому я решил просто откинуться на спинку кресла и дать ей вволю порастекаться мыслями. Рано или поздно мы все равно дойдем до мальчиков, которых я ищу, а мне заодно, глядишь, удастся побольше узнать о Стейнбахах и об их жизни.

Между тем я уже еле поспевал за убегающими мыслями Иды.

– Мы с Лилли познакомились, когда она была совсем малявкой. Лет, может, семь или восемь. Я была намного ее старше. И уже засматривалась на юношей. Мы жили тогда в городе. И вот однажды я увидела ее. Она ехала по улице на велосипеде. У нее были такие кисточки на руле – вроде тех молитвенных узелков, что обычно делала моя бабушка. Насупившись, она изо всех сил крутила педали, но далеко уехать у нее не получалось. И от ее вида я расхохоталась. Она ведь по-прежнему делает эту насупленную мину!

Они тогда только переехали в наш город. А городок был маленький, всего двести-триста жителей – в основном немцы, шведы да еще люди из тех мест, о которых я и в жизни не слыхала. Так что мы, дети, все друг друга знали. Трудно было не заметить, когда появлялся кто-то новенький. Особенно с такой же коричневой кожей, как у меня. Нас вообще там было раз-два и обчелся. И держались мы большей частью в стороне.

У меня была тогда подружка, ее звали Марина. Она жила далеко за чертой города. Никто ее не любил. Ребята ее побаивались. Она очень странно одевалась. Думаю, это было связано с какой-то религией. Поговаривали, отец у нее скверный человек. Меня же – как индейскую девочку – тоже не любили. Это нас с ней и сдружило. Когда к нам в городок переехала Лилли, я сказала Марине: «В городе появилась новая девочка. Правда, она еще маленькая. Может, нам стоит первыми пойти с ней подружиться? Она из индейцев, как и я. Не думаю, что другие ребята захотят с ней водиться». Марина сказала, это хорошая идея. Тогда я предложила – встречусь с той девочкой и узнаю, можно ли с ней подружиться. А потом мы увидимся с Мариной и подружимся уже втроем. Это вроде был хороший план. Я ведь не могла знать, захочет ли Лилли стать моей подругой. Одно то, что мы с ней индейские девочки, еще не означало, что мы друг другу придемся по душе. Это лишь давало нам возможность друг друга заметить. К тому же она лакота, а я дакота. А лакота намного более дикие, необузданные. Так мне, во всяком случае, представляется. Все же мы втроем смогли стать хорошими подругами – Лилли, я и Марина. Но потом Марина умерла. Подхватила грипп. Доктора не