Пока не высохнет земля - Фернандо Х. Муньес

ее руки, он благосклонно смотрел на перспективу ее замужества и потому поощрял Кристину в ее намерениях: «Тебе-то с твоими связями среди всех наших знакомых, должно быть, удастся подобрать Ирии достойную партию».

– Значит, вы и есть правая рука дона Доситеу, – сказал дон Фелипе. – Невероятно, что такими многообразными владениями управляет женщина, вы не перестаете восхищать меня.

Ирия посмотрела на него, подняв бровь. «Хорошее начало», – подумала она. Ирия слышала такое не впервые и наверняка услышит еще не раз. Многие скотоводы в услужении ее отца отказывались подчиняться представительнице слабого пола, да и немало женщин в окрестных деревнях смотрело на нее недоверчиво и презрительно потому, что она делала мужскую работу. Они, видимо, сочувствовали Амилю, ведь ей досталась роль, которая естественным образом должна была принадлежать ему. Но Ирию все это мало волновало. Первым же делом она выгнала всех «мятежников» из семейных владений: пусть выживают сами. Некоторые вернулись в ближайшую зиму, поджав хвосты и выпрашивая средства на пропитание. Она не пускала их обратно до третьей зимы, когда голод и нужда хорошенько затянули им пояса. Один за другим они приходили и склонялись перед ней; впоследствии она заслужила всеобщее уважение тем, что трудилась с утра до ночи, знала землю, скот и виноград лучше своих работников, спасала их в худший час. Наконец, к ней начали обращаться при возникновении трудностей, как ко всеобщему кормильцу. «Народ надо держать в узде», – говорила она себе, вторя отцу. Поэтому для Ирии вопрос о браке и детях был исчерпан, и только Кристина продолжала обманывать себя, воображая ее невестой.

– Из ваших слов следует, будто вы полагаете, что женщина менее способна управлять этими землями, чем мужчина.

– Принято считать, что мужчина создан для дела, а женщина – для дома, ведь она существо более эмоциональное и чувствительное, – пояснил он, явно не стремясь ее обидеть. Ирия рассмеялась, сама не зная, притворно или взаправду, ведь дон Фелипе, несмотря на всю свою привлекательность, напомнил ей другого человека, столь же скучного и заурядного. – Вам смешно, сеньорита Кастронавеа?

– Не обижайтесь, дон Фелипе, вы не первый, кто ставит под сомнение способности женщин ко многим занятиям. Должно быть, тяжело принять доказательства обратного.

Он благодушно улыбнулся со всей присущей ему учтивостью, смягчавшей каждый его жест; они вышли из шумного зала на террасу, где прочая публика непринужденно переговаривалась при свете свечей. Ирия огляделась в поисках Андре. И снова лишь напомаженные гости, а его нигде не видно. Неожиданно ее охватила тревога: где же он?

– Полагаю, ваш случай уникален, сеньорита Кастронавеа.

– Вовсе нет. Я убеждена, что множество женщин, как и я, могли бы справиться с обязанностями, схожими с моими.

– Вижу, вы очень решительная женщина.

– Иначе невозможно держать в узде мужчин, – ответила она, посмотрев ему в глаза.

Дон Фелипе, услышав ее резкий ответ, широко распахнул глаза и поднял брови. Ирия не отвела взгляда, и он непроизвольно легонько поджал губы.

– В вас заключена сила, которой я не видел еще ни в одной женщине, сеньорита Кастронавеа.

– Пожалуй, вам стоит смотреть внимательнее. Вокруг хватает сильных женщин, дон Фелипе, но они увядают, столкнувшись с ограниченностью чужих суждений; мне повезло, что я отчасти их преодолела.

Какое-то время кавалер молча изучал ее, потом кивнул, не говоря более ни слова. Затем с той же галантностью, которую он демонстрировал весь вечер, он поцеловал ей руку и на мгновение застыл, не сводя с нее глаз.

– Позвольте принести вам белого вина, – сказал он.

Ирия кивнула в знак согласия и тут в глубине террасы увидела наконец Андре, изучающего ее потерянными, полными вожделения и обнаженного страдания глазами. Она попыталась оторвать взгляд, но некая сила подавила ее волю, вынуждая смотреть, как глаза ее племянника наполняются слезами. В них читались отчаяние, призрачные надежды, подернутые болью воспоминания, бездонная пропасть неразделенной любви. Андре шагнул к ней; Ирия качнула головой, чтобы он не подходил. Он замер, стиснув кулаки, зубы и всю свою страсть. В бушующем водовороте раскинувшегося между ними зала два сердца разбивались с оглушительным звоном, неслышимым среди гомона голосов, учтивых улыбок, кокетства и светских игр и бесед. Оглушенная чувством утраты, Ирия сдержала слезы, потому что ненавидела плакать, но ее глаза увлажнились. Они застыли друг перед другом, подобно двум статуям в саду, незыблемым и недвижимым, и Ирия почуяла нотку боли и пепла, которой отдает горечь от любви и невозможности обладания. В этот миг из толпы вынырнул дон Фелипе с вином из альбариньо в хрустальном бокале, вырвав их из оцепенения. Ирия тут же очнулась и натянула маску вежливости, как могла.

– В вашем погребе превосходное вино, сеньорита Кастронавеа, – сказал он, протягивая бокал, и тут же заметил, что с ней что-то не так. – Вам нехорошо?

Ирия повернулась, пряча чувства, взяла его под локоть и постаралась осушить слезы.

– Глаза заслезились от ветра, но все уже в порядке, – ответила она, шагнув в сторону сада. – Давайте немного пройдемся. Вы были правы, сегодня чудесная ночь.

Они отправились на прогулку под пристальным взглядом Андре, который с такого расстояния казался ходячим мертвецом, раздавленным чувством утраты, сравнимым по силе только с его привязанностью к ней. Ирия не могла больше смотреть, как разрывается его сердце. Иначе она пропадет, бросится к нему, чтобы утешить, приласкать, спасти от тоски по себе самой. Но усилием воли она подавила все свои воспоминания и продолжила путь вглубь Диких садов. «Не оборачивайся, не смотри, увидишь только горечь и боль, – сказала она себе. – Ты не можешь облегчить его страдания, потому что ты им причина». Так, под руку с другим мужчиной, Ирия шла прочь, твердя про себя, что зеленые поля, где они когда-то резвились, давно высохли, что гнездо на утесе, о который бились бушующие волны, наверняка давно опустело, а вся ее привязанность должна остаться глубоко на дне, тайной, погребенной под грузом ответственности.

Глава 8

Как только Матильда закончила исполнять один из ноктюрнов Шопена, раздались бурные рукоплескания. Ее игра захватила всех в маленькой музыкальной гостиной и даже привлекла гостей из соседнего зала; на какое-то время гул, смех и восклицания стихли. Еще не отзвенел последний аккорд, как слушатели бросились аплодировать и просить Матильду сыграть еще, но ей все это было неважно. Не имело для нее значения даже одобрение матери, которая первой принялась хлопать в ладоши: гордость орхидеей расцветала у нее в груди. Матильда ждала лишь вердикта своего учителя, дона Рамиро Салобреньи, человека тридцати двух лет от роду, безвкусно одетого, в помятом сюртуке, непричесанного