Королева Маргарита - Мария Валерьевна Голикова

ему волю, убежал бы от нее при первой возможности. А сейчас ее все сильнее раздражает, что я совсем не похожа на нее. Она с ужасом замечает, что я воплощаю в себе все то, чего она терпеть не может: легко нравлюсь мужчинам – и они нравятся мне; люблю жизнь, а вопросы власти меня не слишком волнуют; я непостоянна и наслаждаюсь этим, я не воспринимаю жизнь слишком серьезно, ценю свою свободу и не ограничиваю чужую…

Но мать хочет, чтобы я была такой же, как она. В глубине души она, конечно, понимает, что я никогда такой не стану, но не может с этим смириться, и ей овладевает злое желание сломать меня, покорить, заставить… И заодно понять. Она сделает все, чтобы запереть меня в проклятой железной клетке под названием «интересы королевской семьи». Она будет довольна, если я выйду замуж за ординарного человека, чья жизнь заранее определена властью и положением, и в конце концов смирюсь со своей судьбой. Буду не жить, а так же, как она, терпеть свою жизнь, находя удовольствие только в интригах и власти, буду не любить, а принадлежать мужу, которому до меня нет никакого дела. Только и останется, что гордиться титулом и на балах и приемах делать вид, что мы счастливы…

Моя мать искренне полагает, что уважать можно лишь того, кто не в ладу с собой и страдает. Счастливых и довольных собой и жизнью она считает пустышками, недолюбливает и презирает. Страдания для нее – естественная, необходимая и, более того, обязательная часть жизни. Она отказывается от счастья, которое рядом, выбирая то, которое далеко или вовсе невозможно. Поэтому ее и возмущает моя привычка радоваться сегодняшнему дню и любить тех, кто отвечает мне взаимностью.

И при всем этом я не могу сказать, что мать не любит меня. Она любит всех нас, ее детей, – но ее любовь ставит множество условий, как корона. Ее любовь одевает нас в дорогие, нарядные одежды, тяжелые, словно тюремные цепи. В мечтах матери мы, дети, похожи на нее как две капли воды и покорны ей внешне и внутренне. Поэтому любая наша попытка поступить по-своему, выбрать себе судьбу без ее участия кажется ей оскорблением, преступлением, предательством. И опасностью для нас, которую она бросается предотвращать так же отчаянно, как птица бросается на защиту своих птенцов. Трагедия в том, что она старается защитить нас именно от того, что может сделать нас счастливыми…

Кандидаты в мужья отпадают один за другим. Признаюсь, это радует меня, поскольку означает, что в мире все-таки существует справедливость и Фортуна на моей стороне. Ведь, пока ничего не решено, в душе живет надежда, даже если для нее и нет оснований.

В эти тяжелые дни я поняла одну вещь, за которую благодарна судьбе: для сохранения хоть какого-то подобия душевного покоя надо сделать все, от тебя зависящее, чтобы исправить положение. Пусть все попытки заведомо обречены на провал – зато потом не будет мучить мысль, что можно было что-то изменить, а я отказалась даже попробовать.

Я пытаюсь, как умею. Но грозовая туча неумолимо приближается, наливаясь свинцом, в ней уже сверкает молния… Теперь мать пришла к выводу, что будет лучше всего, если я выйду замуж за Генриха, принца Наваррского. Он протестант, и это выгодно политически. Вдруг это поможет успокоить вражду между двумя религиями и наконец остановить затянувшуюся войну?

Час от часу не легче. Генрих, принц Наваррский, будущий король Наварры. Звучит очень внушительно, но это королевство – провинциальная глушь на юге и горсточка немытых подданных-протестантов. А сам Генрих… я знаю его с детства, я же с ним выросла. Вечно взъерошенный рыжий сорванец с деревенскими манерами, от которого нестерпимо несет чесноком. И протестант! Ну неужели для меня во всей Европе не нашлось ни одного католика?!

В разговорах с матерью и придворными, которые, конечно, передают матери мои слова, я постоянно повторяю, что вопрос веры для меня принципиален, что я ни при каких обстоятельствах не сменю ее – и опасаюсь, что брак с протестантом может стать причиной неустранимых разногласий, раздоров и бед. Но мать неизменно отвечает мне:

– Я знаю, что вы ревностная католичка, дочь моя, и не сомневаюсь, что вы останетесь ею. Но союз с Наваррским может принести Франции мир и вернуть нам могущество, которое пошатнулось из-за религиозных войн. Это главное, а в остальном положитесь на меня.

Все уже почти решено, и мать вовсю обсуждает с моей будущей свекровью, Жанной д’Альбре, условия нашего с Генрихом брака. Теперь, когда вопрос выбора позади, у матери появилось ко мне даже некое подобие благосклонности. Но я чувствую себя отвратительно – и мать, и будущая свекровь рассматривают меня как товар и торгуются, опасаясь продешевить.

Жанна д’Альбре выставила высокие условия, что сильно разозлило матушку. Они обе полагают, что делают друг другу большое одолжение, соглашаясь на этот брак. И ни одна сторона упорно не замечает, что другая проявляет чудеса великодушия.

Я Жанне д’Альбре не понравилась. Она первым делом поинтересовалась, не хочу ли я перейти в протестантизм, на что я резко ответила, что не хочу. Она неодобрительно оглядела меня и заметила, что это в самом деле было бы для меня непросто: ведь мне пришлось бы отказаться от привычки так сильно затягиваться в корсет и пользоваться таким количеством духов, белил и такой яркой помадой… Тут вмешалась мать:

– Здесь, в Париже, мы внимательно следим за модой, а Маргарита – одна из ее законодательниц. Конечно, у себя в Наварре вы не можете этого себе позволить.

– Я считаю такое увлечение модой излишним. Оно отвлекает внимание от главного и развращает нравы, – серьезно ответила моя будущая свекровь.

– И я говорю о том же, – улыбнулась моя мать. – Бедность всегда порождает строгие нравы.

Такого рода любезностями они обмениваются постоянно и по любому поводу. Жанна д’Альбре – протестантка, наш образ жизни и привычки ее возмущают. Она считает наш двор гнездом разврата, а меня – его главным воплощением. Она говорит все прямо, без тени иронии, и шутить с ней бесполезно – она не понимает шуток и совершенно не владеет искусством светских колкостей и намеков. Единственное, что меня немного утешает, – что ее сын Генрих не отличается такой серьезностью и придирчивостью.

И уж кому-кому, но никак не протестантам диктовать мне манеру одеваться! Они не понимают в этом ровным счетом ничего, а их аскетичный и неряшливый стиль при дворе просто смешон.

Qui mal commence, mal achève[14]. Жанна д’Альбре