Королева Маргарита - Мария Валерьевна Голикова

с самого приезда сюда выглядела неважно, и я поначалу решила, что причина этого – протестантская сдержанность во всем. Ведь протестантки не следят за собой, как мы, не стараются нарядно одеваться, не красят лицо, поэтому часто выглядят бледными и уставшими.

Но причина оказалась гораздо печальнее. Неожиданно нам сообщили, что Жанна д’Альбре безнадежно больна. Оказалось, она была больна давно, но после приезда к нам ее болезнь перешла в острую стадию – видимо, из-за волнений, связанных с женитьбой сына.

Вскоре она умерла. Мы пришли к ней, чтобы попрощаться. Мне запомнилась аскетичная простота, с которой живут и умирают протестанты. Ничего лишнего, никаких украшений ни в обстановке, ни в одежде, ни в словах. Только свет из окна, сосредоточенность на молитве, серьезность, долг и постоянное напряжение воли. Так жить тоскливо и страшно, но протестанты уверены, что земная жизнь – всего лишь чаша горечи и боли, которую надо выпить до дна, чтобы обрести спасение. Мысль о том, что жизнь может быть радостной и беззаботной, что в ней есть место шуткам, удовольствиям и развлечениям, возмущает их. Жизнь для них – это прежде всего жертва, и они готовы жертвовать. Они не раздумывая откажутся ради этой жертвы от своих желаний, сломают свою натуру, а страдания, связанные с этим, воспримут как благословение свыше. Это мужественные люди, способные вытерпеть ради веры любые мучения. Но до чего же скучно так жить! Я невольно думала об этом, глядя на осунувшееся, измененное смертью, но величественное лицо Жанны д’Альбре на высоких подушках с наволочками, на которых даже не было кружев.

Моя подруга Анриетта Неверская, страстная католичка, еще недавно не скрывавшая своей ненависти и презрения к Жанне д’Альбре и не упускавшая ни одного повода задеть ее, несмотря на родственные связи, подошла к ней, попросила у нее прощения за все нанесенные обиды и поцеловала ее исхудавшую восковую руку. Это глубоко тронуло меня. Конечно, нам, католикам, и этой непримиримой протестантке не удалось понять и полюбить друг друга даже по-родственному – но хорошо хотя бы, что мы расстались, не затаив друг на друга зла…

А приготовления к свадьбе шли своим чередом.

Свадьба

Август стоит знойный, и горячие парижские улицы, кажется, не успевают остыть за ночь, прежде чем утреннее солнце снова принимается раскалять их. Томительная жара, суета, все нервны и напряжены.

Чем ближе свадьба, тем чаще я ловлю себя на мысли, что все время жду чего-то, что собьет запланированный ход событий. Во мне снова просыпаются все чувства, загнанные внутрь. Боль оттого, что Гиз женился. Отчаяние оттого, что моя завтрашняя свадьба окончательно разлучит меня с ним: ведь, как только закончатся свадебные торжества, муж – теперь уже не принц, а король Генрих Наваррский – наверняка увезет меня к себе в Гасконь… Я вспоминаю, каким Генрих де Бурбон был в детстве, и во мне растет неприязнь к нему, доходящая до отвращения. Я ничего не имею против него лично, но он не должен быть моим мужем! И в Наварру я не хочу!

Перед моим мысленным взором снова и снова пробегают все события, начиная со сближения с Гизом, – наша любовь, предательство Анжу, моя болезнь, интриги, скандалы, долгие мучительные поиски жениха… Наконец чувства прорываются наружу, и я не могу сдержать слез. Я не думала, что во мне накопилось столько боли – у меня не получается даже поплакать тихо, я бросаюсь на кровать и рыдаю в подушки.

Потом, вдруг приняв решение, встаю. Мадам де Кюртон сочувственно смотрит на меня. Мне хочется дать ей пощечину – сейчас она сопереживает мне, но ведь это она в свое время шпионила за мной и рассказывала обо всем Анжу! И кому теперь нужно ее бессмысленное сочувствие!

Она поспешно и почтительно отходит в сторону, уступая мне дорогу. Я иду к матери, едва сдерживая гнев. Выскажу ей все, что думаю, а там – будь что будет.

У нее герцог Анжуйский. Вот и отлично, не одну же лесть ему слушать, в конце концов… Войдя, я заявила, что за Наваррского замуж не пойду. Категорически.

Вначале мне показалось, что моя решимость серьезно встревожила родственников. Но потом пришел Карл, и чаша весов опять склонилась в сторону братьев и матери. Карл всегда легко гневался.

– На что ты рассчитываешь?! На что?! Отказаться от свадьбы, чтобы и дальше спать с Гизом?! – Он замахнулся на меня, но сдержался и забегал по комнате. – Как я жалею, что не избавился от него тогда!

– Ну, это никогда не поздно, – негромко вставил Анжу. – Учти, Маргарита.

– Да, если ты сорвешь свадьбу, я обещаю тебе, я клянусь, что своими руками насажу твоего Гиза на рогатину, как кабана! И твоя хитрость его не спасет! Потаскуха! Дрянь! Никто не спрашивает, любишь ты Бурбона или нет! Ты должна выйти за него – и выйдешь, даже если мне придется силой тащить тебя к алтарю!

– Церковь против этого брака! – воскликнула я в слезах. – Папа против! Это же грех, я боюсь греха! И вы тоже грешите, а потом станете раскаиваться, но будет уже поздно!

– А мне нет дела до папы, ему придется это съесть! И тем более тебе! И бояться тебе надо другого! Ты даже не представляешь, что я с тобой сделаю, если ты не согласишься!

Дождавшись, когда Карл перестанет сыпать ругательствами, мать произнесла:

– Я ждала этого, Маргарита, так что ты напрасно столько времени лгала мне. А сейчас напрасно думаешь, будто этот скандал способен что-то изменить… Оставь ее, – одернула она Анжу, который подошел ко мне. – Поплачет и сама успокоится.

– Я думала, что вы хоть немного любите меня! А оказалось, что вы все меня ненавидите! – выкрикнула я и разрыдалась. – Даже не ждите, замуж за этого Бурбона я не пойду!

Карл пришел в ярость и хотел было наброситься на меня с побоями, но Анжу остановил его – как-никак на свадьбе мне надо будет прилично выглядеть. На лице матери читалось раздражение, даже ненависть – но иногда и растерянность… Я видела, что ей жаль меня и что потом ее будут мучить угрызения совести. Сейчас она, конечно, не отступится от своего – но хотя бы задумается… В ее глазах мелькали противоречивые чувства и тут же прятались в темную глубину, сменяясь обычным непреклонным выражением. Анжу сначала казался довольным, потом попытался меня успокоить, а потом разозлился и тоже начал на меня кричать. Надо же, мне все-таки удалось вывести его из себя.

Но что толку? Что толку?