Королева Маргарита - Мария Валерьевна Голикова

Мой муж, протестант, не имел права присутствовать на мессе, и к алтарю вместо него меня вел мой брат, герцог Анжуйский.

В воздухе душно, будет гроза. Туча уже заслонила небо, накрыла город жуткими сумерками. Свинцовая тяжесть приближающейся беды. Перед грозой все стихло. Какая страшная тишина, от нее весь мир замирает в трепете – и неважно, что светит солнце. Меня не оставляет тяжелое предчувствие. Нельзя использовать Небеса в своих интересах! Нельзя заставлять их стать на свою сторону! Браки совершаются на Небесах – так какое право имеют люди приказывать Небесам? Им ведь страшно от того, что они делают, и ни у кого нет покоя, в глазах каждого – страх! А туча клубится, темнеет, и мы все уже в ее тени. Лицемеры, преступники, трусы!

Мой муж почти не смотрит на меня. Я вижу, что ему неуютно и неловко, и вполне его понимаю: в королевстве змей хорошо себя чувствуют только змеи. К тому же Генрих некрасив: нескладный, короткие ноги, длинный горбатый гасконский нос, рыжеватые волосы… По сравнению с Гизом Наваррский кажется какой-то насмешкой. Какое у Фортуны недоброе чувство юмора…

Генрих не вписывается в общество, он выделяется и чересчур живым, выразительным взглядом серых глаз, и манерами, точнее, их отсутствием. И это замечаю не только я: на лицах придворных – улыбки, а за ними – издевка. Вдобавок ко всему Генрих протестант, и католики его презирают.

Я скорее чувствую, чем осознаю все это, и ощущаю к мужу нечто вроде расположения. Мы с ним товарищи по несчастью. Его глаза меня успокаивают. Он умен, и не похоже, чтобы он имел на меня какие-то планы. Да и его лицо с вечной иронической улыбочкой – не лицо тирана…

После церемонии во дворце был бал. Я танцевала, все смотрели на меня, а я украдкой смотрела на Гиза. Он тоже не сводил с меня глаз. Я знаю, что он придет ко мне при первой же возможности. Жаль, что не сегодня ночью.

Мои братья, судя по всему, пытались продемонстрировать Гизу свою победу, но не тут-то было: Анжу сказал ему какую-то язвительную двусмысленность, а Гиз немедленно парировал выпад остроумной фразой – во всяком случае, Анжу не нашелся что ответить. Я не слышала, что именно было сказано, но все поняла по лицам. Какое-то время Гиз беседовал и с моим мужем – правда, недолго. После этого Гиз отошел с победоносным видом, а мой супруг поморщился, словно съел что-то невкусное, и остаток вечера старался держаться от Гизов подальше, впрочем, как и все протестанты. Несмотря на внешнее примирение католиков и протестантов, доказательством которому служит мой брак, Гизы своего отношения к протестантам не скрывают. Да и примирения никакого нет.

Мне Гиз в этот вечер сказал всего одну фразу:

– Vos amo[16].

Я хотела ответить, но он предупредил мой порыв, добавив шепотом:

– До встречи.

Я невольно улыбнулась. Анжу бросил на меня подозрительный взгляд. По счастью, его отвлек брат Франсуа, а потом Анжу переключился на свою новую сердечную симпатию, Марию Клевскую, которая, между прочим, уже год как замужем за протестантом принцем Конде. Из-за нее Анжу по-настоящему возненавидел гугенотов. Может, хоть теперь он ненадолго оставит меня в покое? Как он мне надоел! Тоже мне, censor morum, блюститель нравов.

Хотя что он сейчас может мне сделать? Я замужем, и ухаживания Гиза должны волновать не братьев, а только моего супруга. Но я уже вижу, что его они волновать не будут – он глаз не сводит с мадам де Сов, одной из самых заметных красоток Лувра. Если бы только мы с мужем остались здесь, в Париже! Тогда я смирилась бы с судьбой. Он волочился бы за мадам де Сов сколько его душе угодно, а я была бы с Гизом. Но боюсь, что скоро придется ехать в Наварру. Это ужасно, там же одни протестанты…

Даже здесь, при дворе, из-за присутствия протестантов странная и непривычная обстановка. У них не получается влиться в общество, да они и не пытаются – наоборот, с гордостью противопоставляют свои убеждения нашим и не намерены идти ни на какие компромиссы. Конечно, явных ссор они не затевают, но это только дело времени. Обещанного мира между религиями не ощущается – напротив, нарастает глухая неприязнь.

Карл что-то горячо объясняет вечно насупленному адмиралу Колиньи. Интересно, хотя бы сейчас адмирал выпустил из зубов свою зубочистку? До чего же мерзкая привычка постоянно ее грызть. Протестанты не обращают внимания на такие мелочи – даже у их дворян деревенские манеры. А Колиньи уже старик, ему это простительно. Хотя по делам Колиньи его старость совершенно не заметна: видя, что протестанты набрали влияние, он решил воспользоваться ситуацией и теперь уговаривает Карла развязать войну с Испанией – причем не на французской территории, а во Фландрии. Католики-испанцы пытаются покорить Фландрию, которая упрямо сопротивляется. Фландрских протестантов, движение сопротивления, возглавляет Вильгельм Оранский, и, с точки зрения Колиньи, сейчас самое время ему помочь: это избавит Францию от давления Испании и заодно отвлечет французов от междоусобиц на почве религии и принесет им настоящий мир. Устроить войну, чтобы получить мир, – логично.

Карл не настолько глуп, чтобы напасть на Филиппа II, своего родственника. Но и доводы адмирала весомы, и настроения в стране хуже некуда. У нас давно есть ощущение, что мы сидим на бочке с порохом. Нерешительность короля все сильнее раздражает Колиньи, но он не теряет надежды, тем более что Карл уже почти согласился. Это редкий случай, когда мать категорически против, а Карл, несмотря на ее мнение, все-таки намерен внять аргументам адмирала. В кои-то веки он пытается сам принять решение и относится к этой своей самостоятельности чрезвычайно ревниво.

Гиз смотрит на него и на адмирала ледяным взглядом. Колиньи прекрасно знает, что Гизы его ненавидят, и старается извлечь из теперешнего влияния на короля максимальную выгоду. На самом деле адмирал не хочет никакого мира. Он хочет причинить как можно больше зла католикам. Грозит Карлу неукротимым протестантским гневом и не думает, что Филипп II далеко не глуп и может нанести удар первым…

Типичная сцена этого вечера: дворянин из свиты моего мужа приглашает на танец одну из многочисленных фрейлин матери. Он одет подчеркнуто просто, на парижский вкус даже неряшливо, в темное – это знак траура по Жанне д’Альбре. А фрейлина выглядит роскошно и вызывающе. Она принимает приглашение и подает кавалеру руку, улыбаясь ему наглой улыбкой, которая предназначается у нее специально