Королева Маргарита - Мария Валерьевна Голикова

– Подождите, не трогайте его! Кто он? Что он сделал?

– Это гугенот, мадам.

– А почему он ранен?

– Спасите меня, мадам! – выговорил раненый. – Молю вас, спасите!

– Уложите его здесь, в моем кабинете, и перевяжите его раны. И пусть остается тут, пока ему не станет лучше, – приказала я.

Раненый посмотрел на меня с невыразимой благодарностью и выдохнул:

– Спасибо…

Его губы были белы от боли и кровопотери. Я взглянула на свою рубашку и увидела, что она вся в крови. Почувствовала тошноту и дрожь и поспешила переодеться.

– Что происходит, месье де Нансе?

– Ничего страшного, мадам, не волнуйтесь, – бодро отозвался он из-за ширмы. – Все хорошо. Просто король приказал перебить всех гугенотов.

– Что?!

– Не тревожьтесь, мадам, ваш муж в безопасности. Конечно, у меня приказ, и этого гугенота, который ворвался к вам, тоже надо бы прикончить, но…

– Не смейте!

– Будет исполнено. Я никого не подпущу к нему, мадам. Тебе повезло, счастливчик, живи, – презрительно кинул он раненому, которым уже занималась служанка. Этого человека звали Габриэль де Леви, сеньор де Леран.

Мой брат приказал перебить всех протестантов? Я не верю, это какое-то чудовищное недоразумение! Хотя… Я вспомнила вчерашний вечер, эти зловещие приготовления, которыми был занят весь дворец, странное поведение матери, свои предчувствия… О господи!

Я торопливо оделась, дрожа с головы до ног, и в сопровождении де Нансе пошла к Карлу.

Кровь… Весь дворец был в крови. Когда я шла по коридору, на моих глазах человека закололи алебардой. Когда я услышала глухой звук, с которым оружие вошло в живое тело, и увидела, как упал этот несчастный, у меня потемнело в глазах. Де Нансе привел меня в чувство, но мое сознание до сих пор не в силах вместить ужас и жестокость, которыми был охвачен дворец – и весь Париж. Перед моими глазами разворачивались сцены, возможные, как мне казалось прежде, только в аду.

С улицы доносились выстрелы и отчаянные вопли. Я зашла к моей сестре Клод, и в ее покоях к моим ногам бросились Миоссан, первый камер-юнкер короля Наваррского, и его первый камердинер Арманьяк и стали умолять спасти их от смерти. Я пообещала им сделать все, что смогу. Какой ужас! Неужели земля способна выдержать столько горя и боли! Неужели…

Я пришла к Карлу и застала его в ужасном состоянии, на грани нервного припадка. Его глаза блестели лихорадочным блеском, голос звучал решительно, но за этой решительностью прятался страх.

– Да, сестра! – выкрикнул он и расхохотался как безумный. – Да, я приказал перебить всех еретиков! В кои-то веки сделать Богу приятное! Это моя королевская воля, сестра! Моя собственная воля! И не надо так на меня смотреть! Сколько можно было терпеть присутствие этих собак?! Я сам только что пристрелил нескольких с балкона!

Его жена Елизавета, на седьмом месяце беременности, плакала и молилась в углу комнаты, белая от ужаса, судорожно сжимая в руках четки. Она спросила у меня по-итальянски:

– Почему же мой муж не прекратит эти ужасные убийства? Неужели народ перестал ему повиноваться?

Как мне сказать ей, что именно ее муж и приказал перебить всех протестантов Парижа?… Как выяснилось позже, Елизавете уже сказали об этом, но она не хотела верить… Мать, невозмутимая как всегда, опередила меня и ответила по-итальянски своим непреклонным тоном:

– Воля Господа выше королевской воли.

Елизавета непонимающе посмотрела на нее и снова стала читать молитвы. А я попросила брата пощадить протестантов, которые просили у меня защиты.

– Забирайте их, делайте с ними что хотите, они мне не нужны, – бросил он. – Все равно Париж теперь очищен! Все смыто кровью, все грехи! Теперь мы наконец-то вздохнем свободно, Марго! Сестричка моя, какое счастье – мы вздохнем свободно!

О, люди, наделенные властью! Им невдомек, что они всего лишь марионетки в руках могущественных сил, которым повинуются беспрекословно, принимая их волю за свою. О, беспомощность человека, который умеет разжечь ненависть, но не знает, как ее погасить, и в ужасе смотрит на дело рук своих, пытаясь найти защиту и убежище в мире, вышедшем из повиновения! Его союзники – власть и деньги – оказываются вероломными. А Небо, к которому самое время обратиться с покаянием и мольбой о прощении и помощи, ужасает – так тяжек груз грехов и пороков, а главное, так сильно желание продолжать игру с судьбой, так сильна жажда власти, так сильно опьянение от запаха крови…

Сколько крови пролилось в ту ночь и в несколько последующих дней! Воды Сены были красны до самого Руана, и в воздухе Парижа стоял страшный запах смерти.

После этой ночи я узнала, что идея покушения на Колиньи в самом деле принадлежала моей матери и Анжу, – Гиз просто осуществил ее. Но покушение не удалось, и в Лувр посыпались тревожные донесения, что народ на грани бунта, а протестанты что-то готовят. Мать решила опередить их. Вместе с герцогом Анжуйским она пришла к Карлу и убедила его действовать первым. Но никто не знал и не мог предвидеть, во что это выльется.

Ночью с колокольни церкви Сен-Жермен-л’Осерруа ударил набат – это был сигнал к началу бойни. Одним из первых был убит адмирал Колиньи. Швейцарцы выбросили его тело из окна к ногам герцога де Гиза. Месть свершилась…

А потом поднялась кровавая волна и захлестнула Париж. Убивали всех протестантов без разбора – знатных и простолюдинов, мужчин и женщин, стариков и младенцев. Убивали жестоко, не жалея никого, вспарывали животы беременным женщинам, перерезали горла, расстреливали в упор, закалывали шпагами, алебардами, кинжалами… Раненых добивали без пощады. Когда герцог де Гиз отъехал от дома адмирала, обезумевшая толпа набросилась на труп Колиньи, долго волокла его по улицам, а потом обезображенное тело старика повесили на Монфоконе[23].

Мне никогда не забыть серо-синего парижского неба, хмурого, словно на мир опустились вечные сумерки. Никогда не забыть ощущения, что адская бездна решила не ждать нас и сама поднялась к нам из преисподней, и мы оказались в ее власти.

Никогда не забыть запаха крови в воздухе и потустороннего безмолвного, но при этом отчетливого звука – то ли стона, полного отчаяния, то ли тихого и тем более страшного упрека – оттуда, с той стороны. Никогда не забыть чувства, что души убитых все видят, все знают и медленно, скорбно поднимаются в высшие пределы, оставляя нас молить о прощении. Жертвы уходят, оставляя палачей в их собственном аду…

Утром после резни мать со своими фрейлинами ходила