Королева Маргарита - Мария Валерьевна Голикова

А днем по городу прошел слух, что на кладбище Невинноубиенных младенцев второй раз за лето расцвел боярышник, что якобы следует понимать как одобрение Богом избиения протестантов. Я все время думала, что слово «невинноубиенные» придает этому знаку прямо противоположный смысл…

Через несколько дней, когда закончилась резня, мать и братья решили, что королевский двор должен совершить к Монфокону паломничество. Отвратительное, порожденное страхом и жестокостью желание полюбоваться на мертвых протестантов и на униженных живых. Несмотря на то что живых осталось очень мало, их решили уничтожить морально. Сыновей адмирала Колиньи тоже заставили поехать, чтобы они посмотрели на обезображенный труп отца. Многие придворные не решились приблизиться к Монфокону, потому что от виселицы неслось ужасное зловоние. Но Карл сказал:

– Запах мертвого врага всегда сладок и приятен. Каждый истинный католик должен ликовать, ощущая этот запах! Неужели здесь найдутся те, кому он не нравится?

Как мне страшно за Карла! Ясно, что не он это придумал – у него никогда не было ни воли, ни смелости. Собственную волю ему заменяла воля матери, а смелость – запал, исступление, в которое он приходил при виде крови, да и просто от возмущения. Слабый, несчастный, истеричный… Но закон беспристрастен, даже земной закон, и тем более – закон Высший! И в глазах закона вся ответственность – на короле! Он дал свое согласие, он приказал убить своих подданных, доверявших ему, беззащитных перед ним, – а значит, принял на себя их кровь. Всю!.. Брат, брат, что ты наделал! Ведь эта чудовищная боль, от которой сейчас стонет Париж, вернется к тебе! Судьбу не разжалобить слезами! А ты, безвольный, издерганный, на самом деле не годишься для короны, ты мягок и несчастен. Твоя совесть уже сейчас вопит в ужасе от содеянного, и она не даст тебе покоя… Как ты будешь жить с нею дальше? Non tam facile parricidium excusari potest, quam fieri…[24]

Как будут жить дальше те, у кого хватило хладнокровия задумать и осуществить это преступление? Слово «преступление» слишком мягкое, но я не могу найти других слов. Человеческий язык не в состоянии выразить такую бесчеловечность.

Карл был лишь марионеткой в руках матери и Анжу. Они испугались бунта и решили нанести удар первыми, «отрубить голову» гугенотам, уничтожив их предводителей. Карл сопротивлялся, но его страх перед восстанием оказался сильнее совести, и в конце концов он согласился на предательство. А Гиз, с детства ненавидевший протестантов, особенно Колиньи, конечно, принял в этом самое деятельное участие.

Кровь, слезы, ужас, боль, мольбы о пощаде… Но в глазах католиков – по-прежнему ожесточенность и ни капли раскаяния. Любимчик Анжу Ле Га повсюду хвастается, что лично уничтожил несколько сотен гугенотов и получил от убийств колоссальное наслаждение.

Во взгляде Анри де Гиза – удовлетворение. Он наконец исполнил свою давнюю клятву и убил адмирала Колиньи. Убил без жалости и без тени сомнения в собственной правоте.

В глазах матери – уверенность победительницы. Она счастлива, что ей удалось одним махом избавиться от стольких противников. Теперь она то и дело повторяет фразу Карла про запах мертвого врага, смеется и шутит.

В глазах иных – гнетущая усталость и равнодушие… А у некоторых – до сих пор жажда крови, как у тех убийц, ворвавшихся ко мне среди ночи с гиканьем и воплями. Охотники на людей, разгоряченные погоней. Беспомощные и беспощадные.

Всеобщее безумие. Но когда сошел кровавый хмель, каждому из убийц стало ясно, что они, преступившие предел и надеявшиеся найти в лице Фортуны союзника, встретили лишь ее презрительный взгляд. А потом она и вовсе отвернулась от них, недостойных ее покровительства и милости.

Вот уж воистину, не бывает маленьких преступлений. Замысел был скромен – «всего лишь» убить нескольких вождей протестантов и тем самым резко ослабить их политическую силу. Но нельзя заигрывать со злом – ведь оно в ответ может начать свою игру, и тогда никому не будет пощады. Тысячи безвинных жертв, сигналом к убийству которых стал колокол Божьего храма – возможна ли на свете бо́льшая ошибка и бо́льшее лицемерие?

Лувр

– Генрих! Слава Всевышнему, вы живы! – сказала я мужу, когда мы встретились после страшной ночи. – Я так испугалась за вас!

– Значит, я хоть немного дорог вам, Маргарита?

– Вы же мой муж.

– В эту ночь у вас был хороший повод избавиться от меня.

– Спасибо, Генрих! Вы невероятно любезны и очень высокого мнения обо мне! Я делаю все, чтобы вас спасти, а вы…

– Простите, Маргарита. Я сам не свой сегодня.

– Не бойтесь меня. Я же обещала помогать вам! Неужели вы забыли?

– Нет, просто… неважно. – Он хмуро замолчал, потом посмотрел мне в глаза: – Маргарита, мне нужен ваш совет. Что мне теперь делать? Почти все мои дворяне погибли.

– Вас не тронут – вы мой муж. Я не позволю! Но вам надо принять католичество.

– Маргарита… – Его глаза наполнились болью. – Да, ваш брат сейчас требовал этого и угрожал убить меня и принца Конде, если мы не согласимся, но… Мои люди этой ночью умирали за веру с моим именем на устах!

– Генрих, у них не было выбора – и не было времени найти выход! А у вас есть выбор. Продолжать упорствовать сейчас – самоубийство! Я не настаиваю, конечно, вам решать. Погибнуть еще не поздно. Но не забывайте, что ваши враги от этого будут счастливы. И не забывайте, что Париж – это еще не вся Франция. Во Франции осталось немало протестантов, и вы им нужны живым и здоровым.

– Маргарита! Какие протестантские разговоры вы ведете!

– Ничуть, Генрих. Сегодня я более католичка, чем когда-либо. Но это не помешает мне вам помочь.

– Раз так, я полностью полагаюсь на вас.

– Ваша главная задача сейчас – сохранить свою жизнь. Не геройствуйте попусту, еще не время. Уверяю, никто не сочтет, что вы предали своих сторонников. Главное – объяснить, почему вы стали католиком, и, не медля, назвать произошедшее своими именами. Напишите, что вы думаете обо всем этом.

– Я бы и рад, но в тексте будут одни ругательства…

– Тогда я напишу за вас.

Я написала от имени мужа текст, в котором постаралась с максимальной ясностью высказать его чувства и отношение к случившемуся. Прочитав, Генрих с мальчишеским простодушием заявил мне, что и впредь будет пользоваться моими услугами, если ему понадобится что-нибудь сочинить.