Понтифик из ГУЛАГа - Сергей Трофимович Алексеев

— Слышал, — признался он. — Ты заболела сифилисом.

Станислав смотрел на неё с ужасом и тоскливым, полузабытым ощущением радости от прошлого, как будто бы они вместе когда-то жили в раю, но были оттуда исторгнуты. И вот эта память о прежней благодатной жизни их связывала, но никак не оживала и не могла ожить. Гутя пообещала накормить его и даже переодеть, потому что, когда солдаты грабили магазины, случайно нашла целый большой узел с мужской одеждой и обувью. Она повела его к себе в жилище — заброшенный цех, где когда-то обжаривали семечки и давили подсолнечное масло. Там можно было топить огромную чугунную печь, возле неё жить и даже питаться. На складе лежало много мешков с плесневелым подсолнечником, среди которых находились ещё не порченные.

Он был брезгливым с детства и в другой раз есть кашу из семечек не стал бы, тем паче, из рук больной, однако голод пересилил. Да и Гутя увещевала, что сифилис через еду и посуду не передаётся, а только одним путём, о котором он догадывается. И даже с удовольствием рассказала, как отомстила хозяину дома, где работала, некоторым его родственникам, кто облизывался, глядя на домработницу. Потом мстила солдатам Пилсудского, однажды затащившим её в казарму, а теперь пытается отомстить красным. Беда только в том, что болезнь вылезла на лицо, сразу бросается в глаза, и красные даже бесплатно не хотят…

Августа накормила его и уложила спать, постелив тряпьё на подсолнечную шелуху с другой стороны печи. Утром она обещала сводить его к озерцу, чтоб выкупался, отмылся и лишь после того надел чистую одежду. Разморённому и сытому, Станиславу не хотелось двигаться, и он сразу же уснул. Причём, так крепко, что не услышал, как к нему под дерюжку забралась тётя. Точнее, услышал и почувствовал, однако принял это за сон из прошлой райской жизни. И так хотелось его продлить!

Станислава спасло то, что от семечек и подсолнечного масла у него случился понос, и в самый решающий момент, когда надо было и можно было овладеть неприступной тётушкой, его пронесло.

И сон превратился в явь!

— Возьми меня, — гнусавила она над ухом. — Возьми, и мы вместе унесёмся на небеса! Я не оставлю тебя здесь, мой мальчик! Ты не должен жить в этом мире. В раю ты станешь ублажать своей божественной музыкой только ангелов. Люди не достойны её слушать…

Самое ужасное было в том, что он, наконец, не сломался в решающее мгновение и мог бы сотворить с ней всё, без дурацкой какофонии, как Вацлав. Но в этот миг его и пронесло. А тётушка хрипло засмеялась.

— Ты как всегда, мальчик мой! Ну, кто же так делает?..

В его руке оказалась твёрдая рукоять револьвера. Он не помнил, как нажимал гашетку, и выстрелов не слышал под тяжёлой дерюгой. Только сквозь вездесущий запах прогорклого масла почуял пороховой дым, и ещё — как вытянулось и обмякло тело самой страстной из женщин, получившей наконец-то полное удовлетворение.

Станислав выполз из тряпья и в темноте ещё не понял, что сотворил. Откинул дверцу печи и в свете от красных угольев увидел умиротворённое лицо тётушки и её разбросанные волосы. Показалось, струпья в тот же миг исчезли с её кожи, и выправился, заострился отгнивающий нос. В полубезумии он даже попытался разбудить её, содрал дерюгу и увидел лужу крови. И в тот же миг почуял мерзкую, поносную гадость у себя в штанах!

Сначала он хотел застрелиться, однако револьвер, прижатый к груди, щёлкал курком и не стрелял, в барабане оставались пустые гильзы. Потом он пытался повеситься на потолочной балке цеха, сплёл петлю из тряпья, надел на шею и прыгнул вниз. Верёвка оборвалась, даже не защемив горла, и он упал на каменный пол, сильно ударившись лицом.

И только ползая на коленях, унимая хлещущую носом кровь, догадался, что это всё спасительные совпадения: и понос, и отсутствие патронов, и верёвка. Не было ему смерти! Не пришёл его час! Значит, это знаки, что он должен остаться на этом свете, жить и не уходить туда, куда звала его Августа.

Он долго сидел над её телом, думая о том, как и где её схоронить, но не нашёл лопаты, а земля во дворе маслозавода была утоптанной, как бетон, и руками даже не царапалась. Тогда он обсыпал топящуюся печь и подстилки вокруг неё сухой шелухой, а тело тётушки обложил заготовленными дровами, которых в цехе было с избытком. Он ничего не поджигал, загорелось само, пока Станислав отмывался в болотном озерце, с донным илом, и стирал одежду. Пропитанное маслом дерево пылало страстно и ярко, скоро пламя разбушевалось так, что близко не подойти, а ему хотелось посмотреть, как станет гореть тётя. В сплошном, высоченном костре ничего не было видно, однако воображение рисовало её пылающее обнажённое тело, и поэтому так велик был огонь. Одежда высохла на нём в течение часа — успевал только поворачиваться. Затлел даже покрытый сафьяном футляр, и чуть не сгорел сам альт.

Пожар на брошенном маслозаводе видели из города, но никто не приехал тушить, прибежало лишь несколько беспризорников, и то из любопытства или погреться: август был холодным и дождливым.

Утром по Белостоку бродил уже совсем другой Станислав — не страдающий оборванец-музыкант, а словно очищенный водой и огнём матёрый муж. Он не испытывал такого возвышенного состояния даже после мести учителю музыки; он был уверен, что не убивал Августу, а помог перебраться ей из этого грязного мира в другой, чистый и светлый, которого она достойна. И весь её путь соответствовал желанию уйти в него, и он, двоюродный племянник, исполнил этот завет.

Теперь тётушка Гутя ему благодарна…

Так он думал, бесцельно плутая по улицам, и всё более приходил к мысли, что следует остановиться возле костёла святого Роха и попроситься в монастырь. Наконец остановился и увидел десятки неких людей, которые ломились в храм, а их не пускали. Как выяснилось, голодные и обездоленные горожане были готовы принять иноческий сан и просились направить их в ближайшую обитель. Но там уже было полно таких, кто желал скрыться от невзгод, а не молиться богу и посвятить свою жизнь служению.

Он тоже хотел скрыться от невзгод, поэтому ушёл в парк дворца Браницких, где