Понтифик из ГУЛАГа - Сергей Трофимович Алексеев

барышня, связываться с драгоценностями, природу которых вы не знаете? А если на этом золоте и каменьях кровь? Человеческая? Многих людей? Чьи права вы защищаете?.. И хуже того, если в золотых сосудах хранили ритуальную кровь! Или кровь и плоть самого Христа, которые делают из вина и хлеба. Но используют как настоящие, для причастия?.. Вы бы хоть сперва узнали, откуда у деда завелась эта банковская закладка! А то с бухты-барахты… Грести к себе чужое, тёмное… Узнайте! Или у меня спросите!

6

Он бродил по городу, наводнённому красноармейцами, как голодный, одичавший волк, сжимая в кармане рукоятку револьвера. С неожиданной завистью смотрел, как скачут всадники в островерхих шлемах с синими звёздами — тогда их ещё не называли будёновками — и с ненавистью, когда видел картины грабежа лавок и богатых домов горожан. Палец сам ложился на спусковой крючок, и удерживало только малое количество патронов в барабане: револьвер был крупнокалиберный, но пятизарядный, и после мести за тётушку оставалось всего два. А случая разжиться никак не подворачивалось, хотя он вертелся и возле красноармейских обозов, и возле уличных бивуаков, где солдаты жгли костры на брусчатке, варили в котлах кашу и тут же ели, не особенно-то заботясь о сохранности боеприпасов. Но попадались всё винтовочные, маузерные, английские пулемётные, но к револьверу «Гассер» не было. Он воровал другие патроны и уже пробовал вставлять, но они или не лезли в каморы, или оказывались длиннее барабана.

В то время он ещё плохо разбирался в оружии, и, спустя годы, размышляя о своей судьбе, с замиранием сердца думал, как тонка грань между её поворотами. Вот найди он тогда патроны, непременно бы открыл огонь по грабителям, когда застал их возле своего дома. Солдаты вытаскивали вещи, мебель, грузили всё на телеги, и час был подходящий, вечерний, исчезнуть можно в два счёта. Во временном безвластии, суете множества вооружённых людей и постоянных перестрелок его бы даже никто догонять не стал, а искать виновника среди гражданских и подавно. Тогда бы он превратился в мстителя, и пусть нечестно стрелять из-за угла и в спину, однако, когда ты один противостоишь целой русской армии, то подобное допустимо.

Старик-еврей, у которого он скрывался после мести учителю музыки, был по профессии переплётчиком, и у него в доме скопилось великое множество книг, которые ему снесли ещё в мирное время для ремонта или переплёта, но не забирали свои заказы. Горожанам оказалось нечем заплатить, да и теперь стало не до книг. И вот среди этих завалов Станиславу попалась запрещённая имперской цензурой рукопись о борьбе польского народа за свободу и независимость. Все три месяца он читал только эту не изданную, но переплетённую книгу, и, словно огнём, напитывался желанием постоять за свою страну или вовсе отдать за неё жизнь. Виноватой во всех несчастьях великого и просвещённого народа Польши была Россия и русские варвары, что приходили с востока, дабы терзать его родину.

Пришедшая в Белосток Красная армия вызывала у него противоречивые чувства ненависти и трепета перед силой одновременно. При первом столкновении с ней выяснилось, что грабили его дом не русские, а как раз латышские стрелки, которых он в то же мгновение возненавидел. Но не вытерпел, когда увидел, как выносят музыкальные инструменты, среди коих оказался его альт. И попросил на польском, виновато, слёзно, сдерживая рвущуюся злобу. Наверное, получилось убедительно: невозмутимые латыши посовещались между собой — кто-то понял, что хочет оборванец — и отдали ему футляр.

Но ведь мог он перестрелять всех и взять сам всё, что хотел, и что принадлежало ему. В футляре почему-то не было смычка, и его тоже оказалось негде достать, как и нужных патронов…

Красные власти отдали Белосток на разграбление: несколько дней не только солдаты, но и какие-то банды тащили всё, вплоть до мучных мешков и уличных фонарей. Потом вошёл какой-то серьёзный отряд в островерхих шлемах, случилась стрельба возле ратуши и дворца Браницких, после чего грабёж прекратился, и дворники стали мести улицы.

Станислав все ещё бродил с альтом под мышкой, не в силах ни заработать, ни украсть, и за несколько дней поел один раз — каши из солдатского котла. Просить милостыню он не мог принципиально, да и таким как он не подавали: выглядел ещё не парнем, но уже и не подростком, тем паче, что от природы был крепок, широкоплеч и руки на вид имел далеко не музыкальные. Даже если бы и был смычок, музыку в Белостоке никто слушать не хотел в эти дни, впрочем, как и читать книги. Только раз сыграл военный оркестр красных возле ратуши, но артиллеристы Пилсудского дали откуда-то залп по городу. Народ разбежался, и всякая культурная жизнь в городе надолго замерла. Люди выходили разве что на стихийные рынки и базарчики, куда крестьяне привозили съестное, чтобы обменять продукты на добро — деньги никто не брал.

Станислав и вертелся на таких торжищах, не примыкая ни к каким подростковым стаям и бродяжьим артелям, которые добывали себе пропитание часто с боем, нападая на крестьянские повозки. А ещё возле ратуши стоял пункт, где записывали в революционные солдаты будущей советской Польши: в красной армии тогда ещё служили по найму, за деньги, и, чтобы привлечь желающих, агитировали мало, но кормили дармовой кашей с салом и давали хлеба. Вот там Станислав и поел один раз, однако, чтобы подойти и попросить ещё, надо было выслушать лекцию о революции и получить разовую карточку на полевую кухню. Записавшихся тут же, на показ редкой толпе, переодевали в новенькое солдатское обмундирование, давали островерхий шлем со звездой, котомку с хлебом и немецкими консервами, которые всё ещё хранились в отцовских пакгаузах и бдительно охранялись.

И у Станислава созрела мысль будто бы согласиться, получить солдатский паёк, обмундирование и сбежать, поскольку наёмников самостоятельно, группами, отправляли на сборный пункт, часто без всякого сопровождения. Он бы воплотил замысел, но вдруг услышал за спиной гнусавый, хриплый голос:

— Мальчик мой!.. Ты жив, ревнивый Отелло! Как я рада…

Он обернулся и не узнал тётушку. На лице были розовые струпья, нос замотан тряпицей, и знакомыми оставались лишь глаза да чёрная шляпка с потрёпанной вуалью. Она дёрнулась, было, обнять его, но сама и отстранилась.

— А я заболела… Но это не опасно, не бойся!