Понтифик из ГУЛАГа - Сергей Трофимович Алексеев

командирский вагон под охраной молчаливых латышских стрелков. Когда поезд тронулся, стрелки отвели его в отсек с ванной, бесцеремонно раздели и заставили вымыться. Даже принесли ведро горячей воды и духовитое французское мыло. Затем остригли наголо, поскольку он завшивел, намазали голову вонючей жидкостью, дали русское бельё и немецкую офицерскую форму, взятую наверняка с отцовских складов, запах которых он ещё помнил. Френч оказался впору, но галифе великоваты, и один из стрелков по имени Эдгар взялся их ушить. Так Станислав познакомился с Веберсом, который тогда служил в личной охране товарища Переплётчика. Эшелон пропускали без задержек, подавая свежие заправленные паровозы, колёса отбивали железнодорожный ритм, а он стоял в русских подштанниках, играл на альте музыку польских композиторов Огиньского и Эльснера, взирая, как латышский стрелок подгоняет ему суконные галифе немецкого кавалериста.

Тем временем товарищ Переплётчик задумчиво играл его пустым австрийским револьвером «Гассер», после чего встал, открыл окно и выбросил его на железнодорожную насыпь.

— Придёт время, и ты будешь учиться в консерватории, — пообещал он и вдруг, отняв альт, швырнул вслед за револьвером. — И будешь играть другую музыку. Я верну тебе виолончель из Варшавы. А пока вот твой семиструнный инструмент.

Достал из ящика семизарядный наган русского производства и сунул в руки.

Почти полтора года Станислав служил в личной охране товарища Переплётчика, сопровождая его всюду, куда бы он ни направлялся сшивать в один корешок рассыпавшиеся листья книги под названием Российская империя. У него и в самом деле открылось некое зрение всеми частями тела. Он научился видеть руками, ногами, спиной и затылком, готовый в любой момент застрелить всякого нападающего или прикрыть брата своим телом. Однако Переплётчик был заговорённым, незримые ангелы висели у него над плечами и устрашали всякого, кто тешил мысль с ним расправиться. Обезоруживала сама его зловещая фигура, безбоязненно стоящая над толпами народа, среди которого укрывались злодеи; эта фигура приводила их в трепет и оцепенение, заставляя отказаться даже от попытки в его присутствии вынуть оружие. Но брат всё равно таскал с собой Станислава всюду, словно поджидая тот случай, когда его чары не сработают или окажутся слишком слабыми, чтоб защитить жизнь. Вероятно, он чуял эту ахиллесову пяту и прикрывал её музыкантом, полагаясь не на опыт, разум или зрение — на стихийное начало всякого творчества.

И дождался рокового момента. В Харькове Станислав затылком узрел женщину с пистолетом в муфте и, резко развернувшись, глянул ей в глаза. Террористка дрогнула, выстрелила в упор и промахнулась, пороховым зарядом опалило немецкий френч на плече и щёку. Пуля должна была попасть в висок товарищу Переплётчику и уж точно в голову Станиславу, но ушла по неведомой траектории. Зато его ответный выстрел был точно в цель.

Брат склонился над телом террористки, посмотрел в лицо.

— Её и ждал… — проговорил отстранённо и многозначительно. — Только не знал, когда и где.

— Кто она? — спросил Станкевич.

— Посланница, — ушёл тот от ответа.

Сразу же после нападения товарищ Переплётчик должен был бы наградить телохранителя, как награждал других, именным оружием, однако Станислава отстранил от службы и самолично запер в тесном отсеке бронепоезда. Отнял оружие и сказал по-польски, словно приговор зачитал:

— Остынь. Ты сделал своё дело.

А Станкевича и в самом деле распаляло внутреннее пламя, так что он представлялся себе огнедышащим драконом. Он горел, как брошенный маслозавод с телом Августы, бушевал, пожирая мертвечину, как пламя крематория. Примерно через сутки извержение этого вулкана начало спадать, и когда погасло вовсе, превратившись в осязаемый теменем дымок, товарищ Переплётчик отворил бронированную дверь и выпустил его на волю.

— Ты исполнил свою миссию, — заявил он. — Получишь новое назначение.

— Я готов служить в охране! — клятвенно заверил Станислав. — Или я сделал что-то не так?

— Ты сделал, что должен был сделать, — был ответ. — Ты должен был узреть эту посланницу. И больше ничем мне не поможешь, будучи рядом. Я назначаю тебя начальником ООН. А пока отдыхай. Приступишь через полгода.

В России тогда было много аббревиатур, однако о такой службе Станкевич не слышал. И никто тогда не слышал, даже латышский стрелок, знавший все явные и тайные структуры ВЧК, не так давно переименованной в ОГПУ.

Потому что ещё не настало время, и ООН ещё не существовало…

7

В лабаз его поднимали оба послушника: один впереди тянул за цепи, второй подсаживал и переставлял со ступени на ступень окованную чурку. Лестница стояла неустойчиво, слишком круто, и следовало соблюдать осторожность. Переодевшийся и побритый лесничий аккуратно складывал листки в пластиковые пакеты, каждый отдельно, и убирал в папку, превратившись в канцеляриста. После того, как Патриарха поместили в юзилище, он поднялся и предупредил совсем по-родственному, но иносказательно:

— Дед, ты сиди тихо, не буди лиха. У нас тут всякое желание с лихвой исполняется. Чего очень захочешь, то и свершится. Так что нрав свой умерь, сиди с чувством исполненного долга!

Лично запер дверь на висячий замок и ушёл. Приставную лестницу убрали и, скорее всего, унесли: что происходит за стенами, видеть Патриарх не мог, в амбаре не было и щёлки, не то что окошка. Однако дух противления не угасал, и, чтобы хоть как-то разрядиться, он крикнул в темноту тесноватого пространства:

— Не видать вам чаши, как своих ушей!

Слова его прозвучали безответно и самому показались глупыми: не гнев свой вложил — бессилие…

Потом заскрипела телега, всё смолкло, только вечерние птицы, дергачи, голосили по окрестным травам, на деревьях покрикивали иволги, да куковала припозднившаяся кукушка. Он нащупал ворох свежей травы в углу, однако, сколько ни шарил, в том числе и по стенам, никакой посудины с водой не нашёл, а хотелось пить после дороги и жаркого дня. Он не мог унизиться, чтобы попросить у палачей воды, а сами они тоже не пили всю дорогу и ему не предлагали. Патриарх, однако, ждал и ещё мыслил покуражиться, если подадут пить из лужи, мол, хочу родниковой или уж речной. И в результате остался без какой-либо. В сухом, замкнутом пространстве лабаза жажда лишь усилилась, и это вначале было единственным желанием, пересилить которое он не мог, хотя со всеми остальными справлялся легко, даже с отсутствием света.