Понтифик из ГУЛАГа - Сергей Трофимович Алексеев

жизни была Василиса Ворожея. Он присутствовал, когда местные достали её неводом из омута и начали откачивать. Они пытались вылить из неё воду, трясли вниз головой, баюкали, как дитя, на руках, мяли грудь, пихали пальцы в рот — ничего не помогло. Так и унесли, раздувшуюся, ещё белую и булькающую, как пузырь с молоком…

Тут же вода полилась сама! Сначала из носа тонкой струйкой, потом из открытого рта — он почуял её бег, поскольку была тёплой, согретой его телом, а само тело было холодным, как китайский фарфоровый чайник с двойными стенками. И ещё мёртвый, он понял в чём дело — из-за кандалов и цепей плавал вниз лицом! Поэтому, как перевёрнутая лодка, не заполнился до отказа, где-то остался воздушный шар, возможно, очень маленький. Но вот теперь он нагревался от разгорающегося сознания и, раздуваясь, выталкивал воду.

И вытекло её достаточно много, прежде чем его скрутило от конвульсивного толчка, затем распрямило, вытолкнув остатки воды, после чего он задышал и ещё раз подумал, что это сон. Откуда возьмётся вода на восьмиметровой высоте? Это же надо залить всю округу на много километров, чтобы поднять такой уровень! Просто у него остановилось сердце и дыхание, кислородное голодание породило видения паводка…

Патриарх встал на четвереньки и приоткрыл глаза — откуда-то сверху пробивался свет, коего прежде в лабазе не было. И в этих полусумерках он узрел нутро амбарчика, и сразу стало ясно, что потоп всё же случился: траву разнесло даже по стенам, с которых ещё струилась вода, вытекая из угловых срубных чашек и пазов. Одежда была мокрой, длинные волосы свисали сосульками, а снизу всё ещё доносился звон капели. То есть, его хотели утопить, и утопили, но он каким-то странным образом спасся и ожил. Сил ещё не было, даже чтобы стоять на четвереньках, и он опустился на сырой пол, с удовольствием вдыхая воздух какого-то чайного вкуса. И теперь не мешали, не досаждали оковы и цепи; напротив, они приятно ласкали запястья и щиколотки, вызывая лёгкий, как от лапок мухи, зуд.

Он не заметил, как уснул, причём крепко, без сновидений, как спал только в мостостроительном лагере, за многие годы научившись уходить в небытие и там ощущать себя свободным. Но если там, просыпаясь, он в тот же миг возвращался в реальность лагерного барака, с его запахами кислой капусты, пота, портянок и сохнущей одежды, то здесь вернулся не туда, откуда уходил в сон. Нет, лабаз был тот же, только без всяких следов потопа, если не считать съехавшего на ширину ладони верха. Один венец вместе с плахами потолочин оказался вынут из прирубленного, плотно притёртого места и сдвинут, а сквозь щель с двух сторон теперь попадал яркий, немного слепящий свет. Вместе с бревном ушёл и верхний косяк дверного проёма, боковые же, потеряв опору, держались за счёт двери.

Теперь он ни на мгновение не сомневался, что потоп и смерть ему приснились, и чувствовал от этого невероятное облегчение и радость — блага, извлечённые из кошмара. Единственным тогда ощущаемым неудобством была тяжесть в животе и лёгкая ломота в пояснице. Нигде больше не капало, одежда была сухая, а на воле снова пели птицы, вместо коростелей бесконечно трещали кузнечики и, как метроном, долдонила свою песню кукушка, отсчитывая кому-то бесконечное число лет жизни.

Держась за стену, Патриарх поднялся на ноги и попытался выглянуть в щель, но земли оттуда не было видно, даже вершин деревьев, а только бирюзовое, какое-то осеннее небо. Вероятно, ночью, когда он спал, начался сильнейший ливень, и ему от жажды пришли видения… И на этом можно было бы успокоиться, однако невозможно стало объяснить, откуда взялась щель? Приподнять тяжёлый потолок вместе с венцом и сдвинуть его не под силу ни штормовому ветру, ни, тем паче, человеку. Бурей бы скорее повалило весь лабаз, чем сдёрнуло хитроумно связанную рубкой и шкантами кровлю. От дикого зверя и от лихого человека сделано…

Он приблизился к двери, пошатал боковые косяки и одним толчком выбил её на улицу. В полый дверной проём дохнуло вольным воздухом и ярким, рассеянным светом, который бывает в полдень пасмурного дня. Ливень был точно, земля выглядела умытой, свежей и сверкающей, как после дождя, массивные тесовые ворота и старые столбы среди молодого леса почернели от влаги.

Дверь громыхнула, павши между столбами, выход был открыт, однако спуститься в кандалах без лестницы, да ещё с прикованной чуркой, оказалось невозможно — ни за что не достать опорного столба, подпирающего основание амбарчика. Ни левого, ни правого, а третий сзади где-то. Причём, он только сейчас, сверху и рассмотрел, что это не столбы, а вросшие в землю давно засохшими корнями кондовые, кручёные сосны в обхват толщиной и навек задубевшие. Ни единого сучочка, гладкие, когда-то любовно выстроганные, чтоб и медвежий или росомаший коготь не впился.

И тут же его осенило: если дорушить потолок и стены, оставив только пол, то можно спокойно выбраться на одну из опор. А там обнять её — кандалы позволят! — и под тянущим весом чурки преспокойно съехать на землю. Патриарх пошатал верхний оторванный венец, потолочины, упёрся плечами и загривком, напрягся изо всех сил и попробовал приподнять — мёртво! Скорее всего, от напряжения его замутило, сделалось дурно, и он встал на колени возле пустого дверного проёма, чтобы отдышаться. Но не сдержал позыва и рыгнул — изо рта фонтаном ударила слегка позеленевшая вода! Причём сразу полведра: лужа потекла по полу. Его же скрутило во второй раз, и ещё один фонтан исторгся на волю, сразу же облегчая желудок.

Он не пил сутки, страдал от жажды и вкусил влаги разве что вчера из травы. А тут не меньше ведра изверглось! Патриарх вспомнил сон и с ужасом понял, что это вовсе не сон — потоп был, и перед смертью он пил воду! Мало того, заметил свежую, оранжевую ржавчину на оковах, особенно на цепях, которая ещё не прикипела и легко стиралась с металла. То есть, железо побывало в воде…

Это его поразило и обескуражило больше, чем невозможность спуститься из лабаза на землю. Несколько минут заворожённо, ошалело он взирал на убегающую вниз лужу воды и время от времени тряс головой, пытаясь избавиться от наваждения. И в это время услышал знакомый скрип колёс, спутанный с гулким пением иволги и кукушки. Потом стоящие среди леса, бессмысленные уже,